Записки охотника

все, Жданов, выставка, Осипов, Гарипов, презентация, Ваши уши, Андреев, Путешествие, Усачев, Олейников, Алексеева, Выставка, Мягков, Пилипенко, Седов, Якубек, беседа, Галдин, Охотник, юбилей, Ярмарка, Красная площадь, Либерман, Москва, оленевод, подкаст, Редлих, Владивосток, встреча, геологи, книга, Лебедев, Месягутов, Мифтахутдинов, обзор, Отзыв, фотография, Шенталинский, Березский, Колыма, культура, Магадан, Маркова, Парасоль, Художник, экспедиции, Авченко, Азбука, Вронские, Голота, Гулаг, журнал, Итог, календарь, краудфандинг, Моторова, музей, нарочито, Радио, Райзман, Садовская, Санкт-Петербург, Спутник, Тенька, Цирценс, Акция, Быстроновский, Володин, Врублевская, город, Грибанова, Дальневосточный капитал, Дальстрой, Джазоян, интервью, Кухтина, Лебедева, Лекция, открывая Северо-Восток, Открытки, Путеводитель, рецензия, Рокхилл, Сахибгоряев, Сидоров, сказки, Солопов, стихи, Тенькинская трасса, фестиваль, фото, Христов, Чайковский, Чукотка, Юбилей, Бабий, Богданов, БРЭ, БСЭ, Валотти-Алебарди, волонтер, Ворсобин, вуз, Гореликова, Гришин, Днепровский, Донбасс, живопись, Жуланова, Знак, Иванова, история, камень, Козаев, Козин, Кузьминых, Лагерь, Ленин, литература, логотип, мельница, Морской порт, озеро, Олефир, Орегон, охотник, Памятник, Переезд, Полуэктова, Портленд, Поэзия, Резник, Рим, Ряковская, Серкин, Серов, Сертун, СЖР, Сибирикс, стажировка, Степанов, Суздальцев, Сухарев, США, Урчан, Фентяжев, филателия, Церковь, Цыбулькин, Якутия

Арсений Гарипов: «Чтобы стать писателем, надо немножко сойти с ума»

5 марта 2021 | Алеся Хетагурова

3 марта отмечается Всемирный день писателя. По этому поводу мы встретились с молодым литератором Арсением Гариповым
      



Ответы на все вопросы – в мифах

– Арсений, каково сегодня быть творцом?
– История довольно банальная. Я где-то в 14 лет влюбился – начал писать. В общем-то, точка.

– Стихи или прозу?
– Начал со стихов. Прозу немногим позже начал писать. Но до сих пор считаю себя больше поэтом нежели прозаиком.

– Что вы читали в том возрасте, когда была первая любовь?
– Уже тогда начал увлекаться мифологией. У меня был двухтомник здоровенный – энциклопедия мифологии по исследованиям Большой Советской энциклопедии, и я просто его читал; понятно, что читал художественную литературу. Примерно лет в 15–16 столкнулся с Робертом Грейвсом, который, в принципе, определил мое восприятие поэзии, поэтической парадигмы в связи с мифологией; он занимался разработкой так называемой мифопоэтической грамматики поэзии. Из поэтов Волошина очень любил.

Арсений Гарипов. Магадан, 2017 г.
OSI_3709.JPG

– Откуда взялись именно стихи?
– Я вырос в семье Гариповых: матушка у меня – преподаватель в университете, отец – писатель. Конечно, я все это впитывал. В принципе, мне привили страсть к чтению довольно рано, я еще в детском саду уже читал вовсю и просто обычно брал книжки с полки, которые мне нравились. Не помню на самом деле, чем я увлекался в 14, изучал (понятно, что в пересказах, понятно, что в энциклопедическом варианте) всю эту рыцарскую философию любви, всю эту «любовь издалека»:

Слывет сильнейшей из страстей
Моя любовь издалека…

– А первые свои строки помните?
– Давайте просто опишу эти первые строки: я сравнивал волосы девушки с медом. Это было чудовищно.

– Она оценила?
– Нет, не оценила, возможно, потому что ее волосы были короткими и пережженными перекисью водорода, как и у всех таких неформальных девушек в то время.

– Складывается впечатление, что любовь не задалась.
– Не задалась. Но не задалась также и моя связь с реальностью. Это уже видно из тех самых первых строк: объект стихотворения идеализирован; сложно понять, что происходит в голове у подростка. Я пытался ответить себе на этот вопрос, в прозе в том числе, но мне кажется, что эти атомные взрывы, которые там происходят все время, невозможно уже взрослому сознанию охватить.

– Вы увлекаетесь миологией. Что вас так тянет туда?
– В мифологии есть ответы, мне кажется, на все поэтические вопросы. Там обозначена поэтическая тема, чаще всего некие мифологические корпусы просто являются основой бессмертных произведений, без которых мы не можем представить современную литературу. Плюс мифология – это гигантский источник вдохновения, красивейшая архаика, ритуал, метафора, в первую очередь. Ведь что есть миф если не гигантская метафора, причем метафора на многих уровнях интерпретаций, толкования. Например, возьмем какой-нибудь условный миф: девушка играла с подругами на берегу реки, и ее забрал Борей, бог северного ветра. Что мы можем подумать? Можем подумать, что действительно пришел крутой накачанный бог Борей, взял ее в охапку и увез в Скандинавию. Можем подумать, что просто подул северный ветер и сбросил ее в реку. А можем подумать и понять, что, возможно, девушка была местным божеством, и пришел культ, более мощный, северного бога Борея и поглотил этот маленький культ, и так далее, и так далее, и так далее. То есть мифология – это такой торт в разрезе: там клубничная прослойка, ванильная, шоколадная, а сверху, как вишенка на этом торте, – проклятый постмодерн, в котором мы сейчас варимся, и этот постмодерн позволяет интерпретировать так или иначе эти древние мифы.


Сам поэт не понимает того, что пишет

– На какой художественной литературе вы воспитывались?
– Сказки, понятно, читал в детстве. Не знаю, у меня в голове такая картина: вот я читаю «Золотого петушка», потом – бац! – и у меня в руках «Беовульф». Я, конечно же, что-то пропускаю, что-то путаю, но, понятно, как любой ребенок, я читал энциклопедии про животных… Очень хотел стать энтомологом, даже какие-то шаги в эту сторону предпринял и казнил несколько кузнечиков, но, к счастью или к несчастью, не задалось.

– А сейчас что читаете?
– Прямо сейчас я опять вернулся к Грейвсу, решил перечитать его книжку «Белая богиня» – про мифопоэзию, про грамматику поэзии.

– В подростковом возрасте я тоже, было, писала стихи. У меня это так происходило: что-то читаю, ко мне приходит вдохновение, сажусь и пишу, и иногда, естественно, это было похоже на то, что я читала перед этим. У вас как?
– Понятно, что это каша-малаша: вот здесь – весь твой комплекс знаний, здесь – недавние какие-то события, которые с тобой происходят, а здесь – то самое вдохновение. Что такое вдохновение? В моем понимании, возможно, это – то чувство, полное дереализации и истощения, когда не спишь три дня, и потом рука просто сама пишет стихи. Возможно, это оно. Возможно, вдохновение – это что-то, что можно вызывать в себе искусственно. Вокруг поэзии как таковой огромный комплекс мифов (в благородном понимании этого слова – не мифов-заблуждений, а реальной мифологии, легенд). Не так давно поэзия как писалась? Сидела сивилла какая-нибудь в какой-нибудь пещере, объедалась галлюциногенных грибов, кричала всякие невнятные штуки, потом эти невнятные выкрики интерпретировали, и получалась поэзия, например. Затем настал век Аполлона, век упорядоченной поэзии, когда пришли умные мужи с лирами и арфами и сказали: «Нет, ребята, хватит есть грибы. Надо выстроить систему» и так далее. Вот так это все лбами друг с другом и стукается до сих пор. Это такая суперупрощенная схема аполлонической поэзии против мусической. То есть музы изначально – это безумные богини, которые пьянствовали, занимались оргиями… Их поэзия такова – это порыв твоей души, его никак невозможно направить, это чистый хаос и разрушение. Поэзия Аполлона – это упорядоченный строй. Некоторые более радикальные приверженцы мусической поэзии, возможно, считают, что в этом есть некий интеллектуальный гомосексуализм, когда ты отказываешься в принципе от всего этого энтропически женского и сидишь и мозгами пишешь. Никто не знает ответа, и в этом вся прелесть.

– Вы так можете «мозгами писать» или вдохновение приходит, окрыляет?
– Сложный вопрос, потому что никогда не понятно: что ты сейчас делаешь? Ты пишешь ради чего вообще?

– Ну ты насильно это делаешь, или оно само пришло?
– Понятно, что не насильно. В чем одна из главных проблем поэзии? В том, что сам поэт не понимает: он еще сублимирует (его девушка бросила, он плачет в кулачок и пишет стишки грустные) или он взял скорбь и страдания, которые его обуревают и кует настоящую поэзию из этого. Непонятно. Ты потом редактируешь стих или оставляешь как есть; ты потом можешь дописать стих или не можешь. Непонятно даже, имеет ли вообще какой-то смысл думать об этом.

– А читатель на выходе будет понимать, как это произведение рождалось на свет? Взять, например, Маяковского – Лиле (Имеется в виду стихотворение «Вместо письма» («Дым табачный воздух выел...» – Ред.). Я не могу сказать, что он просто страдал и «плакал в кулачок». Для меня это просто верх совершенства.
– Ну да. Это замечательные стихи. Смотрите, Маяковский – это уже факт свершившийся, уже понятно, что если читаешь Маяковского – он, да, гений! Он на тебя может повлиять, как-то изменить твою жизнь, помочь тебе, дать инструмент работы с собственным каким-то страданием.

Есть такой тезис, сейчас попробую перевести на русский некоряво: «Искусство должно успокаивать тревожащихся и тревожить спокойных». Мне он нравится. На мой взгляд, если ты написал какое угодно – уродливое, неряшливое, чудовищное – стихотворение, в котором ты срываешь покровы со всего сущего и говоришь, что есть только страдание, и его прочитал хоть один несчастный человек, которому стало легче на душе, то ты как писатель свою задачу выполнил, ты оставил след на земле. Возможно, этот чувак завтра в петлю не полезет. Возможно, он полезет в нее послезавтра, но ты сделал все что мог – ты повлиял как-то. Конечно, с эгоцентрической точки зрения, мера поэзии – это то, насколько ты сворачиваешь другим башню; каково воздействие твоей литературы на реципиента.

– Как вы определяете для себя – что чудовищно, а что прекрасно? Ведь то, что для вас чудовищно, для меня может быть прекрасно.
– В этом-то, наверное, и соль. В поэзии прекрасным может быть только что-то с печатью чудовищности. Допустим, тот же Маяковский, та же «Лиля» – стих наполнен чудовищным страданием. Роковая женщина в судьбе любого поэта – это, конечно, замечательно и очень здорово для всех, кроме самого поэта.

Арсений Гарипов. 2017 г.
ZHD_4290.JPG

– То есть когда происходит что-то чудовищное, на выходе получается прекрасная поэзия?
– Не всегда. Если поэзия прекрасная, возможно, происходило что-то чудовищное. Вот японцы знали в этом толк, в их философии «только сломанная вещь бывает прекрасной». То же применимо и к людям в их понимании. Поэзия действительно, на мой взгляд, должна иметь оттенок, привкус мертвечины какой-то. А как иначе? Особенно сейчас.


Как рождаются сюжеты


– А вы так пишете?
– Я вообще, конечно, в этом плане конченый. Меня критикуют за то, что я слишком узко вижу, мои шоры мешают мне видеть красоту и прекрасное в мире. Если верить моим критикам, я вижу только уродливость, страдание, томление и так далее. Я, в принципе, эту мысль взял за рабочую и пытаюсь как-то эти шоры приоткрыть, но это очень тяжелый процесс.

– Кто вас критикует?
– Друзья, старшие товарищи. Я вообще считаю, что критика – это самое ценное для писателя. Хвалить писателя нельзя, его нужно палкой бить по голове, потому что иначе он скажет: «Всё, я прекрасен и больше не буду развиваться». Но есть разница между критикой конструктивной и деконструктивной. Если у вас есть какие-нибудь два отзыва на вашей литературной страничке: в одном написано: «Отличный стих, браво, пиши еще», а в другом – огромный разбор, почему твой стих плохой, второго автора я прочитаю, первого не стал бы читать.

– Прочитайте несколько строчек своих.
– Ну хорошо. Есть такой стишок:

Когда феи
Подведут тебе глаза
Темным,
Ты сможешь сказать слово против,
И самая холодная ночь
Покажется тебе
Теплой,
А страх
Откроется электризующей правдой:
Что он –
Жемчуг в раковине,
В которой –
Жемчуг в раковине,
В которой –
Жемчуг в раковине,
В которой...

И скажут:
Ты потерял рассудок,
Но ты потерял
Другое.

– Как часто пишете прозу?
– Прозу пишу часто, наверное. Даже если ты не пишешь роман уже месяц, ты все равно мозгами его процессируешь, все время возвращаешься к нему, это идефикс; пока он не будет дописан, а то и издан, ты все равно будешь к нему возвращаться мыслями. Рассказ – другое дело, это как одиночный выстрел; его можно написать за день, за два, за три и довести до приемлемого состояния довольно быстро за счет того, что корпус текста очень маленький.

– Откуда сюжеты приходят?
– По-разному. Из снов, из каких-то прочитанных текстов. Допустим, яркий пример: мы в 11-м классе ходили с друзьями в замечательное кафе «Карамелька», и я подумал: а что если в подвале кафе живет тетка и сшивает людей и животных. Вполне возможно. И я написал рассказ об этом. Чтобы понять, откуда взялся этот сюжет, надо взять несколько факторов: 1) кафе «Карамелька» в Магадане; 2) прочитанное и увиденное мною; 3) определенная изощренность мозга; 4) возможность и желание это написать. Это все равно что «кради, как художник»: украл из реальности, из прочитанного и увиденного, вот, пожалуйста. Плюс какой-нибудь случайный фактор самого написания.

– Печатаетесь?
– Да. Понятно, что в основном в самиздате. Надо бы сборник стихов, конечно, сделать. Я примерно раз в несколько лет выпускаю сборнички стихов, просто раздариваю друзьям. Если хватит денег – напечатаю, да.

Арсений Гарипов после презентации книги «Истории Керридж-сити». Магадан, 2021 г.
OSI_2415.jpg

– Вы очень самокритичны. Вы реально о себе такого мнения или это все-таки больше сатира?
– Конечно, сатира. Посмеяться над собой – это, мне кажется, единственный вариант не оказаться в петле раньше времени. Надо смеяться над собой, над всем, что нас пугает, над всем, что вызывает в нас гнев. Смех – самое страшное оружие. Думаю, что смех помогает не воспринимать себя слишком серьезно. Не могу себе представить, что я с серьезной миной все это говорю. Самокритичность, с одной стороны, и самоироничность – с другой – это то, что помогает писателю не скатиться ни в самолюбование, ни в самобичевание.

– Вы участвуете в конкурсах для писателей?
– К сожалению, да. Не знаю, зачем это делаю, правда. Возможно, это мое тщеславие какое-то. Периодически посылаю подборки на разные российские конкурсы, подписан на несколько графоманских групп, где эти конкурсы объявляют. Возможно, из интереса, но, в общем, посылаю.

Мне кажется, самым значимым социальным событием в моей писательской жизни была «Таврида» – слет в Крыму, в том числе молодых писателей. Я туда подал стишки свои, прошел каким-то образом и полетел. И это было круто! Вообще главная проблема молодых писателей-магаданцев в том, что у них нет возможности отразиться от своих коллег их возраста из других регионов, ну и в принципе от других коллег. Ведь нас очень мало, мы скучкованы здесь.

– Ну а как же соцсети?
– Это не то. Одно дело – обменяться стишками в соцсети, другое – стоять со своим собратом по цеху, курить сигарету и слушать, что он тебе рассказывает о себе; неважно, что он пишет, главное – что он говорит о себе: где он был, что он чувствует, какие песни поет под гитару, – это общение на другом уровне. Мне это очень помогло вырасти. И я вошел в кризис после этого довольно серьезный.

– Насколько писатели, с которыми вы там познакомились, отражаются в вас или вы – в них? Есть ли общие направления? Мы же здесь действительно как на острове и многого не видим из того, что происходит там? 
– Наверное, самым ярким впечатлением, помимо того что мне повезло с моим наставником, – там был крутой дядька по фамилии Бутов, он нас очень хорошо вел, – я увидел маленькую тихую юную девочку. Там каждый человек читал какой-то отрывок из своей прозы; она начинает читать, и у меня просто волосы дыбом встали. Дело в том, что она, уже более-менее состоявшаяся в плане писательства, пишет в том стиле, в котором начинал писать я: это суперперегруженная образами проза, это почти стихи в прозе, когда нарратив приносится в жертву каким-то линчевским (О режиссере Дэвиде Линче. – Ред.) проездочкам бесконечным, – это как кино смотреть артхаусное; какие-то деформированные образы, все на метафорах. И я с ужасом осознал, что мог бы действительно работать в этом ключе дальше; это мой естественный ключ развития был бы. Но я, грубо говоря, струсил, подумав: кто будет читать эту муть, и решил перейти в более традиционный, сюжетный нарратив. Потерял ли я что-то от этого, не знаю, возможно, это мой естественный путь развития. То есть я ушел в более будничное описание каких-то вещей.

– Почему такой жанр?
– Не знаю, вопрос в том, чем ты питаешься. Ты описываешь свою реальность. В каком-то смысле это моя реальность, я живу с этим мироощущением. Чтобы быть писателем, надо быть очень эмпатической личностью, отражать переживания окружающих. Бывает, проходишь мимо человека, он говорит по телефону, ты слышишь какой-то обрывок фразы, и у тебя в голове уже целая история возникает – ты как будто чувствуешь этого человека, действительно чувствуешь то, что он испытывает. Вопрос просто в том, на что ты настроен. Я настроен на это. Мне кажется, что люди – это проводники разных эмоций. Кто-то отлично пишет любовные оды, читаешь и думаешь: «какая прекрасная девушка». А я эту мысль: «какая прекрасная девушка» просто совершенно по-другому передаю, у меня какие-то другие способы передачи.

Конечно, я планирую расширять свое восприятие каким-то образом. Самому уже скучно. Вопрос – как? Но я над ним работаю. Планирую, в любом случае, писать лучше.

– Насколько долго, пока не понятно?
– Это ж путь длиной всю жизнь. Может быть, в 60 я напишу тот самый роман или то самое стихотворение, после которого смогу сказать: «Всё, моя работа здесь выполнена», а может, и нет.

– Блиц. Любимый жанр?
– Пусть будет эссе.

– Любимый писатель?
– Достоевский.

– Любимый поэт?
– Волошин.

– Любимые строки?
– …Стада Эмпуз; поют псалмы проклятий,
И душат псов, цедя их кровь в кратéр,
Глаза у кошек, пятна у пантер
Становятся длиннее и крылатей.
Это тоже Волошин.

– Проза или поэзия?
– Не надо разделять это. Вообще, наверное, поэзия.

– Как стать писателем?
– По-хорошему, надо немножко сойти с ума, мне кажется.