Записки охотника

все, Жданов, выставка, Осипов, Гарипов, презентация, Андреев, Путешествие, Ваши уши, Усачев, Олейников, Алексеева, Выставка, Пилипенко, Седов, Якубек, беседа, Галдин, Охотник, юбилей, Ярмарка, Красная площадь, Либерман, Москва, Мягков, оленевод, подкаст, Редлих, Владивосток, встреча, геологи, книга, Лебедев, Месягутов, Мифтахутдинов, обзор, Отзыв, фотография, Шенталинский, Березский, Колыма, культура, Магадан, Маркова, Парасоль, Художник, экспедиции, Авченко, Азбука, Вронские, Голота, Гулаг, журнал, календарь, краудфандинг, Моторова, музей, нарочито, Радио, Райзман, Садовская, Санкт-Петербург, Спутник, Тенька, Цирценс, Акция, Быстроновский, Володин, Врублевская, город, Грибанова, Дальневосточный капитал, Дальстрой, Джазоян, интервью, Итог, Лебедева, Лекция, открывая Северо-Восток, Открытки, Путеводитель, рецензия, Рокхилл, Сахибгоряев, Сидоров, сказки, Солопов, стихи, Тенькинская трасса, фестиваль, фото, Чайковский, Чукотка, Юбилей, 42, Damien, Аляска, Байдарова, Бангладеш, Бельгия, Владимир, Возрождение, вуз, газета, Гетман, Гоголева, Гроу, Гусейнов, Дьяков, Жилинский, журналист, закулисье, Исайченко, Кадцин, камень, карта, каталог, Крест, Куваев, Левданская, Ленин, мельница, Морской порт, несвобода, Олефир, Орегон, охотник, Памятник, Переезд, Портленд, поход, Поэзия, Прусс, Резник, Рим, Розенфельд, Серов, Сертун, СЖР, Сибирикс, стул, Суздальцев, Сухарев, Сущанский, США, творчество, Фентяжев, Флеров, Цыбулькин, Якутия, Яновский

Как в нечеловеческих условиях остаться человеком

23 марта 2020 | Дмитрий Андреев, Арсений Гарипов

В 2015 году издательство «Охотник» выпустило в свет книгу воспоминаний «Жизнь простого человека» Дмитрия Березского, геолога, колымчанина, 30 лет проработавшего в Тенькинском районе Магаданской области, прошедшего войну, немецкий плен, ссылку на Колыму. В нынешнем году к 100-летию автора «Охотник» переиздает ее со значительными дополнениями. Корреспонденты подкаст-станции «Ваши уши» встретились с Дмитрием Анастасовичем в Санкт-Петербурге осенью 2019 года. Говорили о войне, плене, лагере, человечности…

Дмитрий Березский и первое издание «Жизни простого человека». Санкт-Петербург, 2015 г.
ZHD_7201.jpg

– Дмитрий Анастасович, прожив целый век, вы можете сказать, что самое главное в жизни?
– На этот вопрос ответить трудно. Видите ли, у меня жизнь ненормально сложилась. Нормальная жизнь у моего сына: родился, в школу пошел, окончил, в институт поступил, окончил, работать пошел, женился, семья, путешествия, хобби… А у меня этого ничего не было. Окончил в деревне семь классов. Надо было поступать учиться дальше, а я не мог, – был Сталин, общество классовое: одних принимали, других – нет. Меня не принимали, потому что отец был священником, считался «нетрудовым элементом», то есть несоветским человеком. Священники были лишены права голоса, были вне закона. Допустим, нам в деревне в магазине ничего не продавали; можно было купить махорку, керосин, а больше – ничего. Налогов сколько хотели, столько и драли. Ни на какие собрания не пускали. Детей не принимали учиться ни в институт, ни в техникум. Сестра отца достала мне справку, что я на ее иждивении, и меня приняли в 8-й класс в Одессе. Потом она переехала в районный городок, там я закончил 10 классов. А потом Сталин все-таки скумекал и где-то сказал, что дети за отцов не отвечают, и стало возможным, как и теперь, поступать на конкурсной основе на общих правах.

Когда на 5-й курс я перешел, война началась, все поломалось. Ушел на войну. Попал в плен. В Германию завезли меня. Из Германии – прямиком на Колыму.

В плен я попал в конце 1941 года в Харьковской области. Лагерь в Полтаве, тысяч 20 там было пленных; там я был месяца два. Кого на работу берут, – тех кормили, поэтому на работу шли. А так в лагере ни хрена не кормили. В 1942 году нас перевели в Харьков, а потом в Германии оказался до конца войны. Дольше всего я был в Верхней Силезии, это теперь Польша; войну закончил в Судетах, это теперь Чехия. Там был рабочий лагерь.

Скажу так: если сравнить лагерь колымский и лагерь немецкий, то там было получше. Может быть, там кормили похуже, но не было рабочей нормы. У нас же на Колыме норма; если ты ее не выполнил, то пайка урезается – силы уходят, значит, ты еще меньше сделаешь. Кончается тем, что ты вообще доходишь (Доходягой в лагерях называли крайне изможденного, обессилевшего человека. – Ред). А нормы на Колыме были приличные.

Немцы покрикивали, могли и палкой ударить, но чем было ближе к концу войны, тем немцы были доброжелательнее. А после освобождения собрали нас, в эшелон и через весь Советский Союз на берег Охотского моря. Лагеря транзитные. С вагона на пароход… Оказался в качестве спецпоселенца на руднике им. Белова.

Там вскоре и освободили, выпустили без денег. Заключенным же зарплату не платят, а платят, так называемое премвознаграждение, – это какая-то, может быть, десятая часть зарплаты. За полгода два раза я получил по 100 рублей. Когда нас выпустили, денег не было даже чтобы продукты купить. Поэтому кто где работал, так и остался работать, только уже не заключенным, а вольнонаемным.

На базарчик пошли талоны продавать, я лично продал талоны на сахар и купил продукты. Еще в Магадане нам выдали зимнюю ватную одежду, мы в ней и проходили зиму, лето, а как выпустили, мы в тех же ватниках, а на следующую зиму уже ни валенок, ничего не было. У новых заключенных выменивали себе одежку.

– Что молодому поколению нужно знать и помнить о годах войны, о годах лагерей?
– Думаю, что не мешает все помнить. Безусловно, ваше поколение сделает свои выводы и оценки. Мы смотрим на прошлое по-своему, а вы должны смотреть по-своему. Прошлое никуда не денешь. Не знаю, как его теперешнее поколение оценит, – что это было? Конечно, годы были очень трудные. Колыма, Севера осваивались заключенными, сейчас это в прошлом, жаль только, что многие прииски закрываются, людей стало на Колыме много меньше.

– Как вы оцениваете прошедший период существования СССР?
– Я оцениваю весь 70-летний период советской власти отрицательно. Сталин правил 30 лет. Что он хорошего сделал? Народ толком не жил, это были годы кошмара. Народ не работал, а боролся, постоянно план выполнял. И всегда надо было подождать: вот где-то там будем жить хорошо, а сейчас надо переживать трудности. Хотя люди при советской власти образование получили… Сейчас нам опять говорят: «Потерпите». А у человека одна жизнь, не две. Сколько он должен терпеть? Я терпел 90 лет. Вытерпел.

Конечно, я сейчас живу хорошо, доволен: не работаю, пенсия хорошая. В этом отношении обижаться – грех. Но лично мне советская власть ничего не дала; то, чего я добился при советской власти, я и без нее имел бы. Но это я о себе лично.

Я родился в деревне, при мне колхозы появились. И хотя я был пацаном, все происходило на моих глазах; люди рано взрослели – нужда заставляла.

Что значит колхоз? Человек жил, у него было свое хозяйство; вдруг собрали всех вместе, у крестьянина ничего не осталось, его лошади в колхозе, он не хозяин ничему, безответственность; все валится, ничего не делается. Бардак. И так из года в год.

А ведь из поколения в поколение он жил по определенным законам, был свой порядок, он имел свое хозяйство, сам сеял, пахал, собирал, продавал. А тут только говорят, что ты будешь жить хорошо.

А репрессии… Народ уничтожали, и все. Возьмите Колыму – сколько там погибло народу. Чем это можно оправдать!

Даже если брали людей только для того, чтобы они там работали, так ведь можно же было сделать по-человечески, и они бы работали. А везли не столько для того, чтобы работали, сколько для того, чтобы мучились и умирали, подыхали...

– Как жестокие условия влияли на людей? Закаляли?
– Ну вот привезли нас на Колыму. Не судили. С полгода я работал за проволокой за мехцехе, там выход свободный был через проходную. А через полгода нас распустили, взяли подписку – отработать шесть лет на поселении; я не имел права выбирать место жительства и место работы; я должен был работать именно на том месте, куда пошлют. Получал только оклад, без льгот, без надбавок.

Сразу после войны была карточная система, нормы маленькие; выпустили из лагеря в никуда. А когда нас из лагеря выгнали, на наше место заключенных привезли, а у нас на всех одна палатка драная. Был уже октябрь, холодно, морозы. Ничего нет, по карточке в столовой еще хлеб дают, но варить негде, да и ни в чем, ни посуды, ничего. Палатка большая, но всех не вмещает, поэтому работали в две смены: одни спят, другие работают. А холодина такая, что не выспишься, если только у печки. Поучилось так, что на воле стало еще хуже, чем за проволокой, – там хоть кормили. А народ голодный, злой, ворует; идешь на работу и все с собой несешь. Начали доходить, цинга началась, ходили, как скелеты. Потом, правда, ожили.

А работа какая: или руду добывали в шахте-подземке, или на обогатительной фабрике. Зимой морозы сильные, фабрике вода нужна, но она замерзает – все останавливается, простои, а раз простои, то и зарплаты нет, а без денег ничего не купишь.

Потом я попал в геологоразведку, образование получил в горном техникуме, а там уже пошел продвигаться по специальности. 30 лет пробыл там.

– Какие у вас счастливые воспоминания?
– Скажу так: вспоминается в основном хорошее. Трудные годы – их не забудешь, конечно. Шесть лет была ссылка, мы не могли переезжать, менять работу. Но я когда уже в геологии работал, тачки не катал. У меня и подчиненные были, техники-инженеры. А когда ссылка кончилась, я уже ничего не менял, все 30 лет проработал в одной экспедиции на Теньке на одном месте.

– Геология сегодня умирает?
– Нет, конечно, не умирает. Сейчас работают не на тех рудах, на которых мы работали. У нас на Омчаке на руднике им. Матросова или особенно на Белова суточные пробы были сорок граммов на тонну – это сумасшедшее содержание. А сейчас, наверное, один грамм. Зато теперь перерабатывают в сотни раз больше руды. Раньше один-два прииска добывали золота столько, сколько сейчас вся Колыма дает. Геология становится другой.

– Вы прошли войну, плен, ГУЛАГ. Как думаете, что помогло вам не сломаться? Какой внутренний стержень или мысль о том, что рано или поздно это должно закончиться и начаться нормальная жизнь?
– Я над этим думал. Хотелось жить, во-первых. Были моменты, когда сознание работало так: не выживу. На прииске им. Белова я дошел, можно сказать, окончательно. Цинга. Не ел же ничего. Один талон в день на хлеб в ларьке, два нельзя, а то весь хлеб бы съел и подох бы. Значит каждый день пайка хлеба была. Однажды у меня украли хлебную карточку, а до конца месяца было больше 10 дней. Мог бы пойти к начальству просить аванс. Никуда не пошел… Я по примеру ребят, которые работали на руднике, а по дороге заходили в лес, брали сухие дрова и меняли на поселке на хлеб, взял топор, срубил большую лиственницу, еле допер, понес прямо в пекарню. Пекарь меня еще заставил попилить и порубить. Хлеба он мне не дал, но хлеб же в форме кирпичей, тесто когда льется, то запекается с переливом. Эти куски потом обламывают. Он мне кусков этих дал прилично, и я их делил, дотянул кое-как до конца месяца.

В поселке была баня, но нас туда не водили. Как-то пошли мы с товарищем в баню погреться. Мыла нет. Мы – доходяги, кожа да кости. А там парятся, видимо, охранники, упитанные дядьки. Посмотрели на нас и говорят: ну если эти до весны доживут, так и хорошо.

Но повезло, когда дошел окончательно, пошел к фельдшеру. А он говорит: «У меня квота, нет мест, а вот со следующего месяца я тебя отправлю в больничку». Иду в барак, рабочий день кончился, темнеет рано. Навстречу мне идет главный инженер рудника. Я его остановил, за пять минут всю биографию рассказал. Он привел меня в контору, сказал секретарю написать мне направление в химлабораторию лаборантом. Я ожил сразу. Тепло, думаю: заживу. Но проработал там неделю, пришел приказ отправить нас в геологоразведку.

– Можно сказать, вас спасала житейская находчивость.
– Ну да. Когда нас привезли в шахту, надо было тачку с рудой катать на одном колесе по доске. Попробуй ее прокатить. Если она слетит – ее хрен поставишь. Я так день-два поработал и понял, что мне хана. Да и мы, еще пока нас везли, дошли напрочь.

Следующая работа – кувалда, лом, двуручное бурение: один забурник проворачивает, второй кувалдой по нему лупит. Дня три помахал, думаю, тоже не выдержу; устроился в мехцех, перевели в другой барак, там уже получше было, кувалдой не надо было махать.

Что меня держало? Наверное, жадность к жизни.

– Сложно было привыкнуть к нормальной жизни после всего, что вы прошли?
– К хорошему привыкаешь быстро.

– Как вы восприняли развал Советского Союза? Вы были рады, что этому пришел конец?
– Я так не люблю Советский Союз, но когда он пропал, мне жалко стало. Я же все-таки советский человек.

– В чем секрет вашего долголетия? Спортом занимаетесь? Диета особенная?
– Во-первых, гены, у меня среди предков есть долгожители по женской линии. Прадед прожил 90 лет, бабушке было 84 – ее бомбой убило, она еще бы жила. Мама мало прожила, ей было 33 года – умерла от тифа, а две ее сестры прожили по 100 лет. Так что гены хорошие. Во-вторых, надо нервную систему беречь, попусту не волноваться. У меня нет врагов, для меня каждый человек хороший, даже те, кто меня обижал в лагере. Главное – не помнить зла. А спортом в моей жизни заниматься было некогда. Диеты никакой – ел что было. Много голодал, может быть, это и помогло.


Полное интервью (аудио):


Следите за жизнью «Ваших ушей»: 
vk.com/vashiushi     
youtube.com     
instagram.com