Записки охотника

все, Жданов, выставка, Осипов, Гарипов, презентация, Андреев, Путешествие, Ваши уши, Усачев, Олейников, Алексеева, Пилипенко, Седов, Якубек, беседа, Выставка, Галдин, Охотник, юбилей, Ярмарка, Красная площадь, Либерман, Москва, Мягков, оленевод, подкаст, Владивосток, встреча, геологи, книга, Лебедев, Месягутов, Мифтахутдинов, обзор, Отзыв, Редлих, фотография, Березский, Колыма, культура, Магадан, Парасоль, Художник, Шенталинский, экспедиции, Азбука, Голота, Гулаг, журнал, календарь, краудфандинг, Маркова, Моторова, музей, нарочито, Радио, Райзман, Садовская, Санкт-Петербург, Спутник, Тенька, Цирценс, Авченко, Акция, Быстроновский, Володин, Вронские, Врублевская, город, Грибанова, Дальневосточный капитал, Дальстрой, Джазоян, интервью, Итог, Лебедева, Лекция, Открытки, Путеводитель, рецензия, Рокхилл, Сахибгоряев, Сидоров, сказки, Солопов, стихи, Тенькинская трасса, фестиваль, фото, Чайковский, Чукотка, 42, Damien, Аляска, Ахметов, Байдарова, Бангладеш, Бельгия, Владимир, Возрождение, вуз, газета, Гетман, Гоголева, Гроу, Гусейнов, Дьяков, Жилинский, Жиронкина, журналист, закулисье, золото, издательство, Исайченко, Кадцин, Канада, каталог, Крест, Куваев, Левданская, Ленин, Морской порт, несвобода, озеро, Олефир, Орегон, Памятник, Переезд, Пилигрим, Портленд, Поэзия, Прусс, Резник, Рим, Розенфельд, Серов, Сертун, СЖР, Сибирикс, стажировка, Суздальцев, Сухарев, Сущанский, США, Фентяжев, филателия, Флеров, Цыбулькин, Якутия, Яновский

Фарли Моуэт на Колыме

16 марта 2020 | Павел Жданов

О своих визитах в СССР в 1960-х гг. известный канадский писатель Фарли Моуэт написал книги «Россия изнутри» и «Сибиряки», которые так и не были переведены на русский язык. Несколько лет назад перевод колымской части книг сделали студентки СВГУ. Перевод делался для собрания сочинений Мифтахутдинова.

Фарли Моуэт Альберт Мифтахутдинов. Магадан, 1969 г.
05.jpg


Фарли Моуэт. Сибиряки

21. Магадан

Зная, что невозможно посетить все города Сибири, я надеялся, по крайней мере, побывать в самых примечательных из них. Все шло относительно хорошо, пока не пришло время покинуть Черский. Я жил в юкагирских чумах и знакомился с жизнью коренных народов, такой, какой она была много лет назад. Я посетил небольшие таежные поселения, жившие по новому укладу, успел побывать в Якутске, одном из крупнейших городов региона, который по-своему приспособился к XX веку. В Иркутске я испытал на себе невыразимое сочетание восточных и западных традиций. В Черском стал свидетелем зарождения нового дальневосточного общества, Мирный предстал передо мной в момент своего взросления. Теперь же, мне отчаянно хотелось увидеть один из юных городов в его расцвете.

Я видел перед собой две возможности. Первая – Норильск, город, расположенный в устье реки Енисей, на той же широте, что и поселок Черский, на двести миль севернее полярного круга.

Впервые о Норильске стало известно благодаря молодому ленинградскому геологу Николаю Николаевичу Люберовски, открывшему рудное месторождение недалеко от разведывательного центра на Таймырском полуострове. Воспитанный в состоятельной семье, Николай с детства испытывал тягу к приключениям и уже два года успел провести на Севере, к тому моменту, когда в стране разразилась революция. Смена власти не сильно волновала его. Когда в 1920 году геолог обнаружил богатые никелевые залежи рядом с Норильском, он построил себе деревянный дом и следующие тринадцать лет работал над развитием региона. 

Такими были его лучшие годы. Впоследствии ученый стал жертвой сталинских репрессий и еще четырнадцать лет провел в обществе лагерных узников. Хрущев реабилитировал его, а государство сделало все, чтобы обеспечить его семью и воздать дань уважения советскому исследователю. Но когда в 1969 году я приехал навестить Николая в Ленинград, на его измученном лице до сих пор лежали печати всех горестей и несчастий, которые он пережил.

Тем не менее основатель Норильска не утратил своего, хоть и весьма потрепанного, исследовательского энтузиазма. Он описывал Норильск, выросший из поселения, где сначала жили только он, его жена и их эвенский помощник. А в 1969 году город уже насчитывал население почти в 300 тыс. человек. Кроме того, его окружали многочисленные поселки, численность жителей которых приближалась к 750 тыс.

Безусловно, Норильск – самый большой город заполярья – символизирует лучшие способы освоения и развития Крайнего Севера, предстает живым воплощением того, что человек может достичь в арктической пустыне, если проявит достаточное упорство.

Конечно, Норильск вызывал во мне бурный интерес, но я прекрасно понимал, что многие иностранцы уже побывали в нем и описали город со всех сторон. Более того, я не привык к таким большим местам. Тогда на горизонте появилась еще одна не менее загадочная глубинка – Магадан или, как называют его местные жители, Маленький Ленинград, расположенный на берегу Охотского моря, четырнадцать миль к северу от тихоокеанского порта во Владивостоке.

Где бы я не путешествовал по Советскому Союзу, казалось, везде были слышны разговоры о Магадане. На одной из встреч в московском отеле присутствовала компания, только что прибывшая оттуда, и обсуждала свой город так взволнованно, как будто речь шла о Новом Иерусалиме. Юрий Рытхэу, живший и работавший репортером в Магадане в свои юные годы, без остановки расхваливал красоты дивного края. С другой стороны, многие попросту избегали разговоров о Магадане и быстро меняли тему при первом же его упоминании. Лишь немногие бросали осторожные фразы, в которых чувствовались нотки потаенного страха.

На протяжении всей моей поездки в 1966 году я добивался разрешения на въезд в Магадан… и натыкался на стену из тумана. Власти не предъявляли твердого отказа, но в то же время не давали согласия. Я решил, что все мои запросы канули в Лету, и, готовый вернуться в Канаду, вылетел вместе с Клер в Москву. Когда уже невозможно было повернуть назад, я получил согласие.
В 1969 Магадан стал моей главной целью. Пока я был в Москве и Ленинграде, разные мнения долетали до моих ушей, но я никак не мог составить себе четкого представления об этом месте. Весьма опечаленный, я обратился к знакомому дипломату за подробными объяснениями. В город действительно нельзя попасть из-за его стратегической важности?

– Вовсе нет. Это совсем не так. Не думайте, что вами пренебрегают. Иностранцам запрещено приезжать в Магадан.  
– Но почему?

Он неохотно объяснил. В прежние времена Магадан стал «известным» центром системы исправительно-трудовых лагерей сталинского режима.

– Вне сомнений, все это далеко в прошлом, – поторопился добавить мой осведомитель.
– Но все же мы очень восприимчиво к этому относимся. Все еще свежи в памяти темные страницы нашей истории, все еще есть люди, которые боятся, что приезд иностранцев всколыхнет призраков прошлого.
– Там еще остались лагеря? – ­­спросил я напрямик.
– Конечно, нет! Уже двадцать лет там нет ни одного лагеря.
– Тогда почему я не могу поехать?

Он развел руки в стороны и глуповато улыбнулся.
– Может быть можете…а может и нет. Кто знает? Вы продолжайте спрашивать, а там как повезет. Здесь, в России, кругом одни сюрпризы! И я спрашивал. Юра просил за меня, как и многие другие люди, но ответа все не было. Одним ранним утром, когда мы собирались выехать из Черского в Якутск, в мою комнату влетел Юра, лихорадочно размахивая измятой телеграммой.
– Замечательные новости, Фарли! У тебя появился шанс попробовать лучшее пиво в Советском Союзе. Я покажу тебе самых красивых девушек, которые только есть в Магадане.

Кто-то…где-то…наконец-то сказал «да».


***

Как только я, Джон и Юра подготовились к отъезду из Черского, Анатолий передал, что Виктор Назаров очень болен. За ним пристально наблюдает кардиолог, запрещены любые посещения.

Четыре года назад Виктор занимался тяжелой атлетикой и готовился к якутскому чемпионату, который он обычно выигрывал. Во время выполнения упражнения стальная штанга с дисками выскользнула из его рук и обрушилась прямо на грудь: несколько ребер сломано, грудная клетка вдавлена внутрь, – пострадало сердце. Такая травма для любого могла быть смертельной. Виктор провел в больнице три месяца, когда его выписали. Для восстановления врачи строго рекомендовали ему не меньше года провести в санатории на Черном море.

Он отказался и прекрасно «отдыхал» в Черском, когда через год я впервые увидел его после инцидента. Однако четыре года пренебрежительного отношения к своему здоровью давали о себе знать.

– Просто в ярости, что не может проводить тебя, – передал мне Анатолий.
– Доктора запретили ему даже видеться с тобой. Он послал их к черту и настаивает, чтобы ты лично с ним попрощался.

Не обращая внимания ни на врачей, ни на семью, Виктор встал с кровати и встретил меня. Без всяких слов я понял, что смерть идет за ним по пятам, что крепкое тело и неукротимый нрав больше не могут поддерживать его. Если мужчину это и беспокоило, то он отказывался это признавать. Ему не хватало дыхания, и тяжелая рука все чаще прижималась к груди, но Виктор провел со мной целый час, сидя в кресле, подливая коньяк и рассказывая о городе своей мечты. За его спиной я то и дело ловил настороженные взгляды доктора, женщины, лицо которой было таким же мертвенно-бледным как у Виктора. Она так волновалась, что мне пришлось, не без труда, отправить друга обратно в постель. Он снова обнял меня, когда мы встали, но на этот раз я чувствовал объятия пожилого старца.

Фарли Моуэт на Колыме. 1969 г.
03.jpg

– Фарли, ты просто обязан вернуться в Черский! Ты вернешься и увидишь, что за время отъезда все изменилось. Ты будешь нами гордиться. Наш путь только начался. Это маленькая передышка перед началом новой жизни. Все будет позади, когда она начнется! Я еще не умер…еще не время. Эти тупые врачи настаивают на том, чтобы я перебрался на юг. И зачем они распинаются? Я буду здесь, когда ты вернешься. В следующий раз захвати с собой Клер. Я тебе врежу, если не возьмешь.

Мы поцеловались в обе щеки, и я вышел из комнаты. У подножья лестницы я обернулся и в последний раз поймал взгляд человека, которого мог больше никогда не увидеть. Он глубоко согнулся в кресле, его массивная голова практически опустилась на колени. Виктор не обращал никакого внимания на попытки врача и жены вернуть его в постель.


***

Самолет держал курс к юго-востоку от Черского, семьсот миль вдоль бесконечных горных хребтов, омытых рекой Колыма и ее многочисленными притоками.

Мы пересекли Золотую Колыму – регион с, возможно, самым большим золотым месторождением на всей земле. Среди бескрайних горных лощин едва ли найдется горсть земли, не тронутая золотыми приисками и самородками. И, как будто этого недостаточно, регион пожинает драгоценные плоды десятков рудников. Официальные цифры мне недоступны, но, по приблизительным подсчетам, в Колымском регионе ежегодно добывается более тысячи тонн благородного металла. Какой бы ни была правда, гигантские усилия, вложенные в разработку рудников и приисков, говорят сами за себя.

Но причина золотой зависимости Советского Союза долгое время оставалась для меня загадкой. Разгадать эту тайну помог директор Северо-Восточного комплексного научно-исследовательского института Дальневосточного научного центра Академии наук СССР, доктор Николай Шило. Он и его очаровательная супруга много путешествовали и прониклись особым утонченным вкусом мирового сообщества. Они предложили мне роскошный ужин в своей большой и богато убранной квартире, поданный на золотом сервизе, что показалось мне совершенно естественным в доме ведущего эксперта золотодобычи СССР. 

Такой минерал, как золото, обладает широким спектром применения, но не по этой причине мы накопили целую груду этого барахла – возможно, больше, чем американцы золотых слитков в своем Форт-Ноксе. Как вы знаете, после революции капиталистические страны не смогли захватить власть силой. Тогда они установили экономическую блокаду, полную изоляцию от мира, чтобы уничтожить зачатки нового успешного общества. Оставленные на произвол судьбы, мы отказались от всех благ, чтобы выжить. К счастью, капиталисты никогда не упускали шанса для наживы. Нам предложили тайком покупать все самое необходимое, но только за золото. Никто не соглашался на кредит, а самородки продолжали уплывать из царской России, то ли чтобы погасить военные долги, то ли чтобы уберечь его от лишних рук.

Так мы стали в какой-то степени одержимы благородным металлом. Он стал жизненной необходимостью. В настоящее время золото не менее важно: оно делает свой вклад в сохранение хорошей репутации. Никто не доверяет бедным людям, а мы сейчас очень богаты, и весь мир знает это. Более того, чем дольше капиталистические страны искусственно поддерживают высокую цену на золото, тем успешней мы продаем его на мировом рынке.

Во внутреннем обороте золото практически не используется, за исключением малых производственных нужд или декоративного использования. Здесь валюта не обеспечивается золотом так, как ваша. Внешне оно стало выражением мощного экономического оружия, которым мы успешно защищаемся.

Если бы не богатые колымские месторождения, во время Великой Отечественной войны нам пришлось бы туго. Вы знаете, кто был первым иностранцем, приехавшим в Магадан? Мистер Аверелл Гарриман из Соединенных Штатов. Он прибыл сюда в 1943 на военном корабле с особой миссией: удостовериться в том, что у нас достаточно золота, что заплатить за оружие и ресурсы, в которых мы нуждались для победы над фашистами.

С тех пор, как мы выиграли для вас вашу же войну, в мире принято утверждать, что все снабжение предоставлялось России безвозмездно. Но это не так. Мы вынуждены были платить золотом, намного больше, чем получали взамен. Соединенные Штаты не верили в нашу платежеспособность, пока высокопоставленный чиновник не убедился в обратном.

Весьма примечательный визит. Гарриман осмотрел прииски, хранилища и остался доволен. Перед отъездом он еще раз взглянул на магаданскую бухту:
– Никто во всем мире не сможет построить настоящий город в этом богом забытом месте. Стоит ли пытаться?

Чиновник мыслил как настоящий капиталист: чтобы обогатиться в отдаленном регионе страны, нужно приехать, обустроить шахты, добыть необходимые ресурсы и уехать. То же самое случилось с Юконом во время золотой лихорадки. И где теперь ваш Клондайк? Будьте честны, ведь я лично бывал там и видел все своими глазами. Городок-призрак Доусон и ничего, кроме опустошенных берегов реки, ни следа человека на мили вокруг.

Мы думаем в разном направлении. Ресурсы должны стать основой для построения новых поселений, а не быть средством обогащения старых, при том расположенных неизвестно где. Интересно, что бы подумал Гарриман, если бы сейчас увидел это «богом забытое место».

На золотых просторах Колымы, включающих в себя большую часть Магаданской области, западные районы Чукотки и прилегающие территории Якутии вплоть до западного Колымского нагорья, располагаются двенадцать городов с количеством жителей от десяти до двадцати пяти тысяч. В самом молодом из них, Билибино, построенном в 1961 году на одной широте с Черским, проживает уже более шестнадцати тысяч человек. В самом Магадане – 122 тысячи. Общее население золотого региона приближается к 500 тысячам (380 тысяч только в Магаданском районе). Если принимать во внимание быстрое развитие оловянной и ртутной добычи и промышленности в целом, то следует ожидать, что к 1980 году население приблизится к миллиону жителей. Это вовсе не похоже на канадский Юкон или внутренние территории Аляски, где до сих пор покоятся брошенные драги и лишь крупица былых богатств отправляется на нужды Лондона, Нью-Йорка, Йоханнесбурга и других финансовых империй западного мира.

***

Уже на подлете к Магадану нас настигла ненастная погода, и горы исчезли под слоем иссиня-черных туч. Это грозило нам вынужденной посадкой на Камчатском полуострове. Не часто в жизни выпадает шанс своими глазами увидеть таинственную землю оживших вулканов, могучих вершин и удивительную жизнь коряков, возможных потомков эскимосов.

Юра быстро приглушил мой энтузиазм.

– Если приземлишься на Камчатке без официального разрешения, тебя с Джоном быстро посадят под замок, пока не представится возможность от вас избавиться. Никакой икры и водки, только вода и черный хлеб!

Звучит абсурдно, но я слышал подобную историю от одного переводчика из компании «Интурист» в Москве. Американские путешественники держали свой путь из Японии во Владивосток, когда с их самолетом случилась техническая неисправность и им пришлось совершить вынужденную посадку на военном аэродроме недалеко от новой советской военно-морской базы в Находке. Самолет мигом поместили в ангар, где в течение трех дней ремонтных работ пассажиры пребывали в заключении за массивными железными дверями под строгой охраной. Только переводчикам разрешили выйти наружу. Узникам не разрешалось даже курить из соображений пожарной безопасности. Доведенные до истерики туристы были убеждены в том, что их похитили с целью выкупа.

Когда самолет вновь стал исправен и пассажиры благополучно долетели до Владивостока, только двое из них осмелились последовать первоначальному плану и отправиться на поезде по Транссибирской магистрали в Москву; остальные первым же международным рейсом в спешке вернулись в Токио. Переводчик, поведовший мне эту историю, посчитал случай весьма забавным, чего нельзя сказать об американцах.

Наш пилот решил, что погода в Магадане благоприятная для посадки, и мы прорвались сквозь слой густых облаков прямо в бескрайнюю едва зеленую долину, окруженную кольцом заснеженных горных склонов. Большой аэропорт лежал прямо под нами, но в поле зрения не было ни одного населенного пункта. 

Пробиваясь сквозь толпу журналистов и фотографов, к нам приближалась группа элегантно одетых джентльменов с таким настороженным видом, словно им предстояло встретить делегацию с другой планеты. Наш приезд стал поворотным пунктом в развитии магаданской истории. Еще спускаясь по трапу, я заметил, что люди ведут себя довольно скованно. Они смущенно отводили глаза от Джона де Виссера, одетого в ярко-синюю узорчатую парку длиной до колен, с отделкой из волчьей шерсти, и сине-белую вязаную канадскую току. Было очевидно, что они не до конца уверены в том, что рыжебородый Джон не ощерится и не бросится на них. С явным облегчением встречающие заметили знакомого им Юру. Этот невозмутимый чукотский парень взял поводья в свои руки, официально представил обе стороны и сопроводил нас на пресс-конференцию в здание аэропорта. Там я попытался немного разрядить обстановку и дал радиоинтервью, в котором всех заверил, что единственная вещь, которую я знаю о Магадане – это то, что здесь самое лучшее пиво и самые прекрасные в России женщины.

Сам город находился в сорока милях отсюда. «Волги» ехали конвоем по ветке шоссе, которое в любую погоду укажет путь через Колымские горы к Якутску. Меня сопровождал руководитель управления культуры по Магаданской области – молодой, робкий и застенчивый Николай Андреевич Пономаренко, который сказочно хорошо понимал английский, но не решался на нем говорить. Через переводчика он рассказал, что весь Магадан ждет нашего приезда, а мои книги давно распроданы в местных магазинах – очень лестный комплимент для скромного писателя.

Вид на город был просто потрясающим: дорога вела нас к морю через бескрайнюю долину, окруженную далекими сними вершинами, затем резко сворачивала, открывая взору город, уступающий место такому же горному амфитеатру.

Не знаю, что именно я ожидал увидеть – возможно, что-то, напоминающее миниатюрный Якутск – но Магадан оказался не похожим ни на одну северную глубинку, в которой мне удалось побывать. Шоссе соскользнуло в обычную трехполосную дорогу, огибающую ряды стройных белоснежных домов и офисных зданий. Архитектура может показаться немного витиеватой, но в целом создает впечатление чистого, современного и приятного города, спроектированного и выстроенного со вкусом. Как и в Ленинграде, здесь нет высотных домов или неказистых промышленных зданий, улицы плотно заполняют свою нишу, а новые дома аккуратно пристраиваются на пологих склонах, избегая морской стороны, где уже приютилась Магаданская бухта.

Нас доставили прямиком в гостиницу «Центральная» и разместили в роскошном многокомнатном номере, который мог похвастаться телевизором, холодильником, полным пива, шкафчиком с кухонной утварью и ванной комнатой с весьма необычным дизайном – все указывало на ранние попытки Хрущева усовершенствовать товары народного потребления. Улучшенная ванна длиной в четыре фута располагалась на двух ступенчатых уровнях, один на восемь дюймов выше другого. Только акробат или пятилетний ребенок имели шанс искупаться в ней. Даже в самом холодном сердце проснется жалось при виде Джона, пытающегося принять душ в этих нечеловеческих условиях.

Пока Джон пытался справится с ванной, я подошел к окну и стал наблюдать за тем, как в вечернем городе зажигаются фонари. Сложно поверить, что в 1930 году здесь не было ничего, кроме тайги и северных оленей.

Магадан расположен приблизительно на той же широте, что и Анкоридж на Аляске, но вынужден терпеть более суровые климатические условия. До начала 30-х годов регион был фактически неизведанной субарктической пустыней. Лишь немногие эвенские оленеводы заселяли центральное нагорье, и несколько тысяч русских староверов обустроили рыбацкие деревни в прибрежной зоне Охотского моря.

Большинство из них – потомки казацких переселенцев начала XVIII века. Тем не менее, еще в 1649 году небольшая группа невероятно отважных первопроходцев, ведомая страхом пасть жертвой царской власти, основала крохотное поселение в самом сердце непреступного горного массива в шести сотнях миль к северо-западу от Магадана. Вплоть до XX века они жили в полной изоляции. Одна из деревень, Марково, до сих пор существует. Ее старейшины говорят на старорусском языке и почитают традиции своих казацких предков. Кроме того, Марково является центром сельскохозяйственного оленеводства и пушного промысла.

Причиной столь резких изменений жизненного уклада являлось золото. Впервые о нем стало известно в этих местах в середине 20-х годов прошло века, когда несколько странствующих «одержимых» золотоискателей начали промывать драгоценный песок в долинах горной реки. Они продавали золото, торговали им с заграничными судами, чаще японскими, которые изредка причаливали к берегам рыбацкой деревни Ола к северу от Магадана. Вскоре Москва, испытывающая отчаянную нужду в благородном металле, безрезультатно пыталась установить контроль над нелегальной торговлей. В 1929 году молодого ленинградского геолога (казалось, большинство известных российских геологов родом из Ленинграда) Юрия Билибина отправили в Олу прояснить ситуацию. Безумцы чуть не растерзали ученого, полагая, что он прибыл прикрыть их монополию. В действительности, это Юрий и собирался сделать. Он ухитрился отправить троих помощников вглубь региона, где они обнаружили Эльдорадо в месте, под названием Сусуман. Пробы речного песка гарантировали не менее двух тысяч граммов благородного металла на кубический ярд. Рядом же пролегала кварцевая жила длиной в десять миль, чьи золотые запасы в десять раз превышали объем добычи всех ранее открытых приисков СССР.

Новая лихорадка началась под пристальным надзором государства: «одержимых» выслали из области, а регион всецело перешел под управление «Дальстроя». Это название было призвано вселять страх и ужас в сердца людей. Получив полный контроль над переработкой жизненно необходимого золота, государственный трест реализовывал свою политику жестокими и беспощадными методами. Если требовались рабочие руки – а требовались тысячи рабочих рук – их искали среди заключенных, которые по тем или иным причинам отбывали наказание в исправительно-трудовых лагерях по всему Советскому Союзу. Поезда с этими несчастными напоминали поток изгнанников, сосланных в Сибирь во времена царского правления.

В примечательной низине позади Магаданской бухты начал расти деревянный городок. Большинство построек служили тюремными бараками, из которых заключенных направляли трудится на бесчисленные рудники. Организационную работу «Дальстроя» нельзя было назвать эффективной. Зачастую еда и теплая одежда просто не доставлялась в отдаленные лагеря. Смерть и болезни стали невосполнимой платой за добытое золото.

Никто в Сибири точно не знает, сколько людей погибло. «Это невозможно выяснить», – сказал мне друг. «Даже Москва не сможет назвать точные цифры. Однозначно, тысячи заключенных смогли бежать и смешаться с населением староверов в центре региона. Когда лагеря закрылись и жителям предложили вернуться домой, многие решили остаться в гостеприимной Сибири, где власти не оказывали такого давления. Уверяю, что так и было. Я сам один из тех, кто решил остаться».

В 1940 году население Магадана составляло всего девять тысяч человек, а город представлял из себя убогое захолустье. Сразу после окончания войны и даже до смерти Сталина место начало меняться. Власти осознали, что труд заключенных приносит низкие результаты и требует непомерной цены. К 1950 году бараки полностью опустели. Уже через несколько лет на их месте возвышались мерцающие многоэтажки совсем другого города. Новый Магадан не сохранил в памяти темных дней далекого прошлого. Люди верят, что они прошли и больше никогда не вернутся.

Старшее поколение Магадана в большинстве своем бывшие узники. Этих мужчин и женщин объединяет неимоверная жажда свободы, а желание построить новый мир терзает их еще сильнее, чем многочисленных иммигрантов. Жители города отдаленно напоминают британских поселенцев, прибывших в Австралию, также состоявших из узников, «преступников» по меркам того времени. В обоих случаях трудности и несправедливость закалили тело и дух заключенных, оказали влияние на формирование особого менталитета. Юный город, такой далекий от Москвы, отвернулся от средневекового Запада и устремил свой взгляд на неизведанный Восток. В нем поспевают зачатки единого общества, которое олицетворяет новое независимое государство. Под этим я не подразумеваю революционные настроения или желание отделиться от Советского Союза. По своему существу эти люди непохожи на всех остальных, и я подозреваю, что изменения, происходящие в Магадане, однажды пересекут Уральские горы и ворвутся в европейскую часть России.

22. Магадан

Решение принять нас в Магадане, по-видимому, было результатом бурных дискуссий о том, чем же занять нас по приезде. На таких собраниях коммунистический организационный инстинкт проявлялся в полную силу.

Город был проинформирован о нашем визите через телевидение и прессу. Вне всяких сомнений, каждая местная организация, за исключением, возможно, отделения КГБ, звали нас к себе в гости. Два дня вереница наших автомобилей колесила по широким улицам Магадана с задором, присущим комедиям Мака Сеннета. Молниеносно мы проезжали кварталы, бросали машины, бежали в школы, библиотеки, Дом культуры, Научно-исследовательский институт, редакцию местной газеты… Мы совершили десятки рукопожатий, изумленно созерцали множество улыбок, обошли всевозможные здания, слушали увлеченные рассказы, опять рассаживались по машинам и неслись на новую встречу.

Стремительным потоком на нас обрушился шквал информации, и вскоре, мои, доселе поглощенные происходящим компаньоны, почувствовали явную усталость. В первый же день экскурсий, еще до полудня, я с тоской вспоминал о неспешном ритме жизни Якутска. К середине дня меня одолело состояние легкого шока. В одно из мгновений относительного спокойствия (между музыкальной школой и Двором спорта, слава богу, было не меньше сами кварталов), я сдался и стал просить Николая Пономаренко о пощаде. Он лишь сочувственно улыбнулся.

– То же самое было с космонавтом Борисом Волыновым, когда он приехал сюда. Он признался, что эта поездка была в тысячу раз тяжелее, чем полет в космос. Ничего не поделаешь, магаданцы, они такие. Пропустим хоть одно местечко, и народ нас никогда не простит – а точнее, он не простит меня. И вы даже представить себе не можете, какими капризными бывают наши люди, когда они обижены. 

Тут Николай вздохнул с таким чувством, что мне пришлось смириться.

Будучи человеком осмотрительным, я не стану вдаваться в подробности и описывать все, что я здесь слышал и видел. Несмотря на вечную мерзлоту, высокую сейсмическую активность и ураганные ветры, Магадан остается для меня не менее приятным городом, чем те, что уже посетил. Столица Колымского края предлагает своим жителям только самое лучшее, как в материальной, так и в культурной сферах. Здесь отсутствуют главные недостатки современных городов. Магадан прекрасно расположен, просторен, относительно спокоен и, к тому же, не загрязнен промышленным производством. Это место понравится любому, кто привык к городским условиям и способен понять неиссякаемую энергию местных жителей. Как и большинство северных глубинок, Магадан – город молодежи. По статистике, включающей несовершеннолетних, средний возраст магаданца составляет 29 лет.

Часто мы обедали в ресторане в паре кварталов от нашей гостиницы – весьма причудливом помещении, обставленном в стиле скульптурного модерна и хромированных тонах. Ресторан оказался большим, просторным, и, что удивительно, порадовал нас почти мгновенным обслуживанием! Ни одно заведение в Советском Союзе еще не смогло выполнить это требование. Недостатки все же встречались. Местечко хвасталось музыкальным автоматом – разноцветным чудищем, почти таким же, как его североамериканские собратья. Сверкающая передняя панель была украшена надписью на английском – High-fie – хотя произведен он был в Польше. Но все-таки этот монстр не представлял большой угрозы. Регулятор громкости всегда был на минимуме, а когда приглушенные звуки автомата (в основном советская и французская поп-музыка) мешали кому-то из гостей, он просто выдергивал шнур из розетки. Магаданцы не потерпят сумасбродства от машин.

Однажды мы обедали здесь вместе с разношерстной компанией писателей, журналистов и других творческих личностей, когда кто-то случайно упомянул, что Советский Союз запустил в космос одновременно три пилотируемых корабля. Сейчас я далек от темы космоса, но в ту пору меня заинтересовала эта новость, и я захотел узнать детали. К моему удивлению, никто за столом не проявил должного интереса. Никто не предлагал выпить за «наших смелых парней в космосе», а на мои просьбы рассказать об этом подробнее я не получил четких ответов. Наконец я повернулся к рыжеусому молодому человеку, по-видимому, профессору местного университета, и попросил его объяснить это странное безразличие к недавним космическим достижениям его родины.
«Вам все равно, что происходит там, наверху? Или случилось что-то ужасное во время полета, о чем вы не хотите говорить?»

Профессор дружелюбно улыбнулся и немного иронично прояснил ситуацию.
– Просто мы не считаем это чем-то значительным. Для нас первостепенна разработка земных технологий для улучшения качества жизни и сохранения окружающей среды. К тому же, с нынешним уровнем развития экономики и науки, космические путешествия – не лучшая идея. Возможно, лет через 20, когда мы решим все наши «земные» проблемы, технологии продвинутся вперед настолько, что эти инопланетные игры станут гораздо более безопасным и дешевым предприятием. Полагаю, с помощью полетов в космос мы просто «бежим» от задач, которые стоят перед нами здесь, на земле. И я очень сомневаюсь, что хотя бы одно государство в наше время может позволить себе такие «развлечения».

Неужели это отголоски давнего соперничества между США и СССР? Возможно, но, путешествуя по Советскому Союзу, я нигде не встречал такой почти истеричной одержимости космической наукой, как в Северной Америке. Несомненно, так было и в России после первого полета Гагарина в космос, но с тех пор интерес к этой теме весьма остыл.

В этом ресторане можно было услышать довольно занимательные разговоры. Однажды я сидел рядом с журналистом средних лет, работавшим в московской телеграфной службе. Он побывал во многих западных странах и был невероятно откровенен в том, что касалось его профессии.

– Корреспондентов из капиталистических и социалистических стран объединяет общая цель – найти что-то дурное о другом государстве и доложить об этом. Если поиски не увенчались успехом, журналист просто выдумывает новость, основываясь на слухах, или собирает факты «из воздуха». Мы делаем это. Вы делаете это. Все происходящее – фарс. Трагедия. Почему бы нам не поискать друг в друге что-то хорошее и не написать об этом? Было бы неплохо хоть иногда печатать правду ради ослабления ненависти и вражды между нашими странами. Однако все дело в том, что это скорее объединит наши народы, чем разделит их. А такое сближение совсем не выгодно тем, кто привык извлекать пользу из взаимной неприязни.

– Множество наших западных журналистов в России просто не могут добраться до правды», – запротестовал я. 

– Они ограничены в передвижении по стране, а сотрудничать с ними, помимо чиновников, оппозиционеров и проплаченных информаторов, готовы лишь единицы русских. Как в таких условиях можно продуктивно делать свою работу?

Журналист рассмеялся.

– Вы думаете только здесь так? А какого приходится советским корреспондентам в США? Все это – взаимное притеснение репортеров обоих государств, служащее целям властей. Пожалуйста, не претворяйтесь наивным. Вы, так же, как и я, в курсе, что мы, журналисты, являемся «торговцами» пропагандой, потому что это – то, чего хотят от нас работодатели, и неважно, о какой стране идет речь. Не берите в голову. Наливай! Выпьем же за свободу прессы – где бы она ни скрывалась!

На протяжении всего путешествия я изумлялся, а иногда даже поражался откровенностью, с которой русские говорили на темы, как полагалось, были своего рода табу или представляли явную угрозу. Однако нигде я не встречал таких искренних людей, как в Магадане. Они громко и прилюдно обсуждали то, что другие люди могли лишь надеяться услышать шепотом и с глазу на глаз. Выходит, либо мы на западе плохо осведомлены о свободе слова в России, либо магаданскому подразделению КГБ нужна хорошая взбучка. Но, судя по всему, истина в том, что народ в России, а именно Сибири, просто не знает о выводах, сделанных западными репортерами – после краткосрочного ослабления политического давления в стране при Хрущеве, «занавес» опять стремительно опускается.

Как-то я обсуждал этот вопрос с несколькими англо- и франкоговорящими представителями на одной из вечеринок. Их мнения, касающиеся предположения о возвращении сталинского режима, поясняли многое. Женщина средних лет, врач по профессии, высказалась на эту тему так:
– Нашу бурную реакцию на смерть Сталина можно понять. Никто не может представлять собой чистое зло, не был таковым и Сталин. Нечестно вычеркивать его из истории так, будто он никогда и не существовал. Да это и не представляется возможным. Сталин оказался безжалостным человеком, параноиком. Но кто из великих правителей иного склада? Он был дальновидным. Он знал, что однажды капиталистические державы силой попытаются разрушить наше общество. Эта мысль не покидала Сталина в течении двадцати лет. Вождь был уверен, что у капиталистов ничего не выйдет, и в своей уверенности он сотворил много ужасных вещей. Но, в конечном счете, если бы не эта навязчивая идея, если бы не эта мания Сталина, фашистская Германия стерла бы нас с лица земли… пока вы, там, на западе, одним глазом бы плакали, а вторым подмигивали.

– То, что вы называете восстановлением доброго имени Сталина, на самом деле не является таковым», – прервал нас журналист. Факт того, что сейчас мы, с одной стороны, можем дать оценку его действиям и воздать должное, а, с другой стороны, обвинить в нечеловеческих поступках, говорит о том, что народ чувствует себя в безопасности и не допустит, возвращения этого террора. Никто и никогда не простит Сталина за то, что он сделал. И если кто-то попытается опять опробовать на нас эти методы, ему не поздоровится. Русские так просто не отдадут свою вновь обретенную свободу.

Писатель, находившийся в нашей компании, также высказал свои соображения.
– Теперь мы вцепились зубами в эту свободу. Возможно, со слишком сильным рвением. И это правда, что здесь еще остались сталинисты, которые с переменным успехом стараются заткнуть нам рот. Но, в конце концов, они отступают, пока мы продвигаемся вперед.

Последней взяла слово студентка, изучающая политику.
– Знаете, мы прекрасно осведомлены о том, что происходит в капиталистическом мире и, в частности, в США. Мы полагаем, что лучше жить в стране, преодолевшей политический гнет, отдаляющейся и оправляющейся от него, чем в стране, которая ранее гордилась своей свободой, а теперь стремительно превращается в общество подавленное, зависимое от политиков, преследующих свои интересы. Может, вам стоит быть мудрее, и приглядеться к тому, что происходит в своей стране, чем столько времени тратить на осуждение того, что однажды случилось в нашей. Со временем мы увидим, кто из нас по праву сможет называться свободным государством.


***

Двойственный характер советского севера отчетливо прослеживался в том, что Магадан был преимущественно европейским городом, населенным иммигрантами с далекого запада. Представители коренных народов занимали в основном управленческие и административные посты и почти не работали на производстве – судостроительных заводах, фабриках, литейных цехах, стройках или транспортных компаниях, чьи грузовики за две недели проезжали огромные расстояния к северо-западу от Магадана, к устью реки Лены. На золотых приисках также трудились немногие представители коренного населения. В основном они жили и работали колхозах, где занимались скорняжным делом, охотой, разведением северного оленя, скотоводством и рыбалкой. В крупных городах Колымы проживали преимущественно переселенцы, поселки были почти поровну поделены между ними и коренным населением. В мелких населенных пунктах, помимо золотодобывающих компаний, можно было обнаружить исключительно северные народы.

Однажды, когда из-за снежной вьюги не видно было даже голых колымских сопок, мы взяли несколько «бобиков» и отправились за тридцать миль от Магадана, в поселок Ола, известный, как главное пристанище охотников за золотом, а также одно из первых мест высадки русских на берегах Тихого океана.

Наше путешествие было весьма жутким, путь пролегал по ледяным дорогам, петляющим через седловины горной цепи, а порывистый ветер, дувший с океана, по силе можно было сравнить с ураганом. Перед нами предстала черная морская гладь, окаймленная скалами. Мы ехали дальше на север, держась в стороне от дикого и опасного побережья, чей ревущий прибой разбивался об утесы, превращаясь в пену и покрывая солеными брызгами ветровые стекла наших автомобилей.

Грубые склоны сопок сверкали какими-то неземными оттенками зеленого. Николай объяснил, что это особенная трава, произрастающая в условиях арктического климата. Обычная зелень быстро увяла бы здесь. А эта использовалась на севере для кормления крупного рогатого скота. Благодаря тому, что такую траву скашивали после первых морозов, она долго оставалась свежей и изумрудными стогами сверкала на заснеженных полях.

Ола, с населением около четырех тысяч человек, прошла долгий путь со времен золотой лихорадки. Новые многоэтажки придавали разнообразие аккуратным улочкам, застроенным крохотными домами. В поселке жили как потомки первых русских поселенцев, так и коренной народ – эвены. Русские в основном занимались рыбалкой, а эвены – животноводством.

Наибольший интерес для меня представлял Магаданский аграрный колледж, где я провел несколько часов вместе с шестьюстами студентами –представителями малочисленных народов Севера. В колледже есть общежитие, поэтому студенты с северо-востока Сибири приезжают сюда, чтобы в течение четырех лет обучаться основам разведения северного оленя, животно- и скотоводства, управления фермерским хозяйством и, что удивительно, птицеводства, которое является весьма рискованным начинанием на севере и находится исключительно в женских руках. После окончания учебного заведения выпускники возвращаются в колхозы, чтобы применить к вековому делу их предков современные методы и технологии.

Мне редко приходилось встречать настолько воодушевленных молодых людей. Они буквально толпились вокруг меня. Мою правую руку сводила судорога от того, как много автографов я дал, а голос охрип от нескончаемого потока вопросов о Канаде. Ольга Терентьева – директор колледжа – запомнилась мне смуглой женщиной с выразительным смехом и бесконечным энтузиазмом, которым, она, похоже, делилась со своими учащимися.

– Вы знаете, что все затраты, связанные с обучением и полным содержанием студента за четыре года, полностью покрываются приростом производства спустя три года после его возвращения в колхоз?» – рассказывает Ольга. – Вы даже не представляете, какое это счастье – работать с такой молодежью. Они с диким рвением хотят учиться, чтобы повысить статус своего народа и улучшить условия его жизни. В этом их предназначение, миссия. Эти дети такие живые, они так уверены в том, что делают. Невозможно не любить их.

Я вышел из колледжа сверкающий, как новогодняя елка, потому что многие ребята прикрепили свои нагрудные значки к моей куртке. Такая «передача» значков (которые представляют край, какую-то организацию или просто важное событие) очень характерна для советской молодежи. Значки очень ценят, и передать кому-то значок означает передать свою искреннюю дружбу.

Традиция дарить подарки в России – отдельная история. Лучше открыто не восхищаться ничем, что можно взять в руки, иначе вы рискуете стать обладателем этого предмета. Однажды в детском саду в Черском Клер с восхищением рассматривала плюшевого медвежонка «Мишу» – и в тот же миг малыш 4-5 лет торжественно вручил игрушку ей в руки. Когда Клэр попыталась вернуть медведя, заведующая детским садом ее остановила.

– Нет-нет! Оставьте игрушку себе. Если отдадите, разобьете ребенку сердце.

Миша был с нами всю дорогу до Москвы. Но, хвала небесам, там Клер избавилась от чувства вины, отдав медведя другому ребенку, который загляделся на игрушку. Плюшевые мишки, балалайки, бесчисленное множество книг, мороженая рыба, резные вазы, моржовые клыки – все это лилось на нас бесконечным потоком даров, пока мы не уяснили эту мудрость. В таких обстоятельствах весьма трудно было изучать работы художников. Восхититься ими означало получить в подарок. Не восхититься – нанести оскорбление художнику.

Мною овладело желание побывать в советской рыбацкой деревушке. Прожив много лет в Ньюфаундленде, я стал свидетелем гибели множества подобных мест. Этот процесс стал последствием признания таких деревень «экономически невыгодными» в современном мире. Было решено переселить людей в так называемые центры промышленного развития (где, в действительности, не было ни промышленности, ни развития). Любопытно было узнать, как с этой проблемой справлялись в Союзе.

Николай Пономаренко привез меня в один из таких рыбацких поселков, который расположился на открытом, обдуваемом всеми ветрами берегу моря неподалеку от Олы. Здесь не было даже пристани. Веками люди рыбачили, что называется, «с берега», на рассвете спускали на воду вёсельные лодки, а на закате тащили их обратно, как можно дальше от границы прилива. В 1948 году магаданское рыбоводческое хозяйство было преобразовано в группу из шести комбинатов под названием Магаданский рыболовный трест. Из пятидесяти восьми рыбацких деревень (многие из которых совсем неразвиты) семь были заброшены, а их жители переехали в соседние поселения. Остальные считались потенциально эффективными в будущем. Одним из таких и был этот поселок, несмотря на отсутствие пристани. Основной задачей местных рыбаков стала добыча сельди. Для ее переработки построили крупный современный завод.

Я побывал на нем вместе с главой предприятия, уверенным в себе морщинистым стариком, который был в деле уже сорок лет и стал свидетелем перехода от «примитивного» рыболовства к высокоэффективному, современному и прибыльному производству.

– Все создавалось постепенно. После постройки травильного и консервного цехов мы продолжали рыбачить на небольших лодках. Мало-помалу осваивали новые методы. Построили несколько прибрежных деревянных сейнеров – недорогих лодок, которые удвоили производство. Население поселка росло, увеличение объемов выработки стало необходимым. Мы следовали генеральному плану, который заключался в постепенном переходе от прибрежной ловли к разноглубинной. Уже конце 50-х первый универсальный стальной сейнер-траулер был поставлен на серийное производство.

– Огромные суда в двести тонн – парочку сейчас можно увидеть на разгрузочной платформе. Такие траулеры могут оставаться в море до пяти месяцев, так как обслуживаются специальными ремонтными судами прямо на воде. Они перегружают улов на холодильные суда в три тысячи тонн, которые непрерывно курсируют между рыболовными траулерами и фабриками на берегу. Знаете, мы могли бы построить здесь новые крупные плавучие рыбозаводы и в двадцать тысяч тонн, но это разрушило бы привычный уклад жителей поселка. В этом нет смысла.

– Как все устроено? На нашей фабрике работает сто двадцать человек (мы – самая маленькая из множества фабрик, один комбинат состоит из трех таких). Здесь производится четыре тысячи тонн готовой сельди в год. Весь наш комбинат обрабатывает тридцать шесть тысяч тон. Объем выработки треста – сто девяносто тысяч переработанной рыбы. Шестьсот пятнадцать рыбаков на нашем селедочном комбинате работают полный рабочий день круглый год. Они сменяют друг друга на рефрижераторных судах, проводя, таким образом, два месяца в море и один на берегу. Когда сельдевая путина заканчивается, рыбаки ловят другую рыбу для различных комбинатов. Обычный рыбак в среднем зарабатывает пятьсот рублей в месяц, должностные лица – семьсот-восемьсот рублей, работники на фабриках – от трехсот пятидесяти до четырехсот рублей.

– У нас нет проблем с кадрами. Даже наоборот, длинный лист ожидания. Все рыбаки обязаны иметь аттестат Магаданского рыболовного колледжа, который осуществляет обучение на бесплатной основе.

Я спросил, как изменения затронули старые рыбацкие поселки.

– Ну, смотрите сами. До того, как основали трест, на Оле жили всего несколько сотен человек. Теперь это настоящий поселок. Так же обстоит дело с малыми рыболовными портами. Они стремительно увеличиваются и повышают свой уровень жизни. Их ключ к успеху – специализация и рациональное использование технологий. Поселки и деревни продолжают расти, нужно задуматься о том, как прокормить все население. Море – это ферма, которую мы должны возделывать, и, следовательно, мы должны быть хорошо вознаграждены за свою работу.

– Разве море не истощается?, – спросил я. – В Северной Америке утверждают, что советские корабли буквально «вычищают» моря от рыбы, не давая ей размножаться. Как вы считаете?

Он окинул меня суровым взглядом, но затем смягчился, будто осознав, что попался на крючок.
– Слушайте. Вы рассказали мне о сельдевом промысле в Канаде. Десятки тысяч тонн хорошей рыбы в море просто ждут нереста или момента, чтобы стать кормом для других животных. И это вы называете разумным использованием континентального шельфа? Пустая трата ресурсов! Каждая селедка, что мы поймали, станет пищей для человека. Да это не мы, а вы считаете, что море неисчерпаемо! Что происходит на самом деле? Вы не используете возможности морских глубин даже наполовину. Мне кажется, вы просто злитесь, что мы стали лучшими рыбаками, чем вы.

– Мы волнуемся о сохранении наших ресурсов. Мы не хотим столкнуться с тем, что моря истощены, судна больше никому не нужны, люди остались без работы, а население голодает. Мы не гонимся за прибылью. Мы работаем, чтобы накормить страну не только в данный момент, но и в перспективе. Полагаете, мы настолько глупы, что разрушаем рыболовное производство?

– Что действительно необходимо, так это международный контроль. Мы этого очень хотим. А вы? Думаю, нет. Скорее всего, вы только говорите об этом, но не желаете этого. Лучше вам поскорее изменить свою позицию, в противном случае, я полагаю, катастрофа неизбежна – катастрофа для всего человечества.

Директор фабрики не был ни человеком «сверху», ни политиком. Тем не менее, его мысли полностью отражали отношение Союза к мировой рыбной промышленности. И мы можем лишь отчасти судить, искреннее ли это беспокойство или всего лишь обман.

Тем временем я размышлял о Ньюфаундленде, где уже более двухсот рыбацких деревень были заброшены, а их жители разбросаны по Канаде, в надежде найти хоть какую-то работу в промышленных городах. Если бы я был рыбаком, я предпочел бы поселок близ Олы берегам Ньюфаундленда, откуда людей выселяют насильно, после почти трехсот лет истории рыболовного промысла.

***


Даже у магаданской «службы сопровождения» не всегда все идет по плану. В России вас поджидает много сюрпризов! Однажды утром, когда мы собирались на экскурсию в транспортную компанию и порт, я услышал тихий стук в дверь. В холле стоял смуглый крепкий молодой человек неопределенной национальности. Он вручил мне конверт с письмом от него самого, написанным на очень милом английском:

Мой дорогой Друг,
Спасибо вам за откровенность мысли, чувств и непосредственность ваших книг, я прочел их все. Я родился и вырос в тундре, которая близка и понятна мне. Я наполовину юкагир. Я знаю, что такое волки, знаю, в чем очарование и боль снежных пустынь, видел манящие и безмолвные северные огоньки. Я не смог подойти к вам из-за множества людей, желающих увидеть вас. Я слышал ваш голос и смех, и в моем воображении возникали образы тундры. Чиновники обращались к вам просто как к пишущему книги иностранцу, а не как к художнику, созидающему во мраке ночи без сновидений… Я пишу о Чукотке. Мои романы совсем не идеальны и подобны молодым росткам в мерзлой почве, но я надеюсь, что скоро они станут известны настоящим северным людям… Очень жаль, что не могу познакомиться и провести с вами больше времени…
Ваш Эдуард Гунченко.

Я не мог не откликнуться на это письмо и, когда оторвал глаза от строчек, то встретился с теплым взглядом Эдуарда, полным надежды.

– Джон! – прокричал я через комнату. – Я пойду прогуляться с другом. Передай Николаю, что вернусь позже. Езжай на экскурсию. Повеселись как следует!

Эдуард привел меня в свою крохотную квартирку, где его беременная жена была поражена неожиданным визитом. Пока супруга в спешке накрывала на стол, его пятилетняя дочка осторожно дотронулась до моей бороды.

– Она понимает, что вы человек из тундры, – обрадовался Эдуард. – Прошу прощения, но я должен разделить это памятное событие». Он выбежал из комнаты, чтобы мгновеньем спустя вернуться в сопровождении другого молодого человека, Анатолия Лебедера. Мы пили чай, ели вяленую оленину и домашнюю красную (лососевую) икру, а два друга приглушенно переговаривались друг с другом.

Оба были писателями; оба принадлежали к новой школе, так снисходительно названной в Москве «дети природы», и они были такими честными, прямолинейными и очаровательными ребятами, которых только можно было встретить. Анатолий родом из Владивостока. Он отказался от престижной работы инженера морских сооружений после прочтения первой работы Эдуарда. Номинально Гунченко числился геологом Северо-Восточного исследовательского института, но фактически прожил большую часть жизни вместе с женой и дочкой в чукотской тундре, осваивая образ жизни первобытных юкагиров – предков по материнской линии. Его отец – потомок казаков – жил в Марково и был охотником, который никогда в жизни не убил волка:
– Потому что человек и волк – кровные братья, мой отец не мог убить волка, так как не был способен на убийство.

Движущей силой обоих писателей было стремление пролить свет на естественную связь человека с другими живыми существами, снова открыть миру природные истоки людского существования. Они пылко преследовали свои цели, которые могли бы стать лучшей надеждой человечества, новым направлением. 

– Современные люди недостаточно храбры, чтобы взглянуть в глаза самой важной истине. Человек, волк, северный олень, морж или дрозд – все едины. С каждым днем мы отдаляемся от правды все дальше в дебри железного века, отбрасываем в сторону тяжелым пинком естественный мир и уничтожаем всю правду и надежду на жизнь. Мы стараемся понять верный путь, – поделился Анатолий, – мы живем только ради этой правы и поведаем ее всему миру!

Их трудные поиски не преследовали политических убеждений. Нельзя их было назвать и ярыми противниками коммунистов. Наоборот, писатели верили, что открытие и признание искомой истины обогатят и оживят идеи Ленина и Маркса.

Я был поряжен схожестью их суждений с учением Конрада Лоренца и поинтересовался, знакомы ли молодые люди с его работами. Оказалось, что нет. Позже я узнал, что Лоренца не публиковали в Советском Союзе. Здесь, как и в большинстве стран, законные власти отрицали его представления о том, что познание человеческой природы возможно только посредством осознания собственного животного начала, искреннего признания абсурдности настоящего поведения. Если мы действительно становимся чужаками на собственной планете, отрекаясь от естественного течения жизни, то эту идею действительно нельзя разглядеть неподготовленным взглядом.

– Ленин понял бы нас. Его ум был бы способен увидеть опасности величайшей болезни человечества – неспособности существовать в естественных условиях!

Слова прозвучали уверено, но с долей сожаления. Возможно, идея могла быть или даже являлась правдивой, но Ленина уже не вернуть.

Наша утренняя встреча внезапно прервалась. Надоедливый немецкий журналист, который круглыми сутками расстилался передо мной и Джоном со дня нашего приезда, открыл дверь и без стука ворвался в квартиру.

– Весь Магадан ищет Моуэта, – прокричал он. «Какое право вы имеете держать его здесь? Вас ждут серьезные неприятности!

Он быстро тараторил по-русски, и, по моей просьбе, Анатолий спокойно мне переводил. Позже, когда я вернулся к экскурсионной группе, то попытался объяснить Николаю Пономаренко, что встреча была моей идеей и я сожалею о доставленных неудобствах. Он немного грустно мне улыбнулся.

– Это очень хорошие ребята. И талантливые тоже. Лучше бы я проводил время с вами тремя, чем торчал здесь, наблюдая за кучей грузовиков.

Николай стал мне нравится. Потребовалось несколько дней, чтобы спала его застенчивость, но, когда это произошло, он стал свободно говорить о себе и своей работе. Николай тоже был предан своему делу. В его обязанности входило наблюдение за тем, чтобы у всех жителей области, независимо от того, в каких отдаленных районах они живут, имелся доступ к пище для ума – книгам, фильмам, музыке и всему, что связано с культурой. К моему восхищению, его личная самоцель состояла в заботе и укреплении традиций малочисленных народов. В том, что Николай преуспел в этом деле, я убедился во время трехчасового представления в Магаданском музыкально-драматическом театре… устроенного чукотско-эскимосским ансамблем Чукотского автономного округа.

Николай объяснил, что этот ансамбль, состоящий из двенадцати юношей и девушек, большинству которых около двадцати лет, существует всего три месяца и это их первое выступление на большой сцене.

Я ожидал увидеть посредственное любительское представление, но вместо этого был полностью очарован прекрасно подготовленными и исполненными танцами, песнями, музыкальными комедиями и миниатюрами. Актеры проявили высшую степень мастерства: действие было энергичным, красочным и вовсе не затянутым. Каждая отдельная постановка представляла собой адаптированный сюжет чукотских и эскимосских народных преданий.

В зале присутствовали преимущественного европейские зрители, и Магаданцы по праву гордились своим утонченным театральным вкусом. Как только занавес опустился, раздались оглушительные овации, которые продолжались не менее пяти минут. Рядом со мной сидел Николай Пономаренко, в его глазах стояли слезы.

– Теперь они смогут поехать в Москву и устроить всесоюзный тур! Вся страна увидит творчество этих народов и восхитится их искусством. Чукчи и эскимосы будут горды собой и своим культурным наследием. 

23. Талая

Последние дни на Колыме мы провели высоко в горах, в сотнях милях от моря. В глубь области вела единственная трасса, хитро петляющая вдоль пустынных горных склонов, которые были разграблены во время первой золотой лихорадки. Бесконечные мили прорытых каналов скорее напоминали работу гигантского землекопа.

Фарли Моуэт (слева). Санаторий «Талая», 1969 г.
06.jpg

Чем выше мы поднимались по заснеженному горизонту, тем стремительнее падала температура. Молодой писатель, путешествовавший вместе с нами, внезапно разрушил странную иллюзию: мы словно были на другой планете. Он указал на замерзшую водную гладь недалеко от дороги и прокричал: «Озеро Джека Лондона!»

– За золотом гнались не только русские. Запах золота расползался по миру словно лихорадочный туман, и люди откликнулись на его зов словно одержимые. Он притягивал авантюристов из Бразилии, Чили и даже из Аляски. Озеро до сих пор хранит имя одного из них.

У перевала Черное озеро мы свернули с трассы, которая продолжала свой путь на запад, к Якутску, пересекая всю Колымскую горную цепь. Узкая дорожка, тянувшаяся вдоль крутого горного хребта, вела нас на север прямо навстречу неприступным скалам. Неожиданно перед нами раскинулась Талая - небольшой поселок у подножья горы. Чуть поодаль красовался грандиозный дворец, выставляющий напоказ белые изогнутые бастионы. Его архитектура напоминала рококо, но была выдержана в стиле дореволюционной России. На самом деле, это удивительное здание было санаторием, построенным коммунистами в 1950 году.

Роскошный санаторий Талая возведен на горячих источниках, которые, по приданиям эвенков, обладали чудесной целительной силой. Он способен разместить одновременно около трехсот пациентов, страдающих от различных недугов, которые не поддаются традиционному лечению. Отдыхающие приезжали со всех концов Советского Союза, чаще всего с восточной его части. Здесь, под пристальным наблюдением доктора Василия Романовича Аваняна, они могут принимать процедуры, одновременно наслаждаясь роскошным видом. Таким красотам может позавидовать любой мировой курорт, принимая во внимание стоимость проживания – всего два рубля в день, включая питание и медицинское обслуживание. На три тысячи пациентов здесь приходится три тысячи специалистов обслуживающего персонала, включая лучших поваров СССР. Горячие источники отапливают теплицы, в которых даже зимой спеют ароматные арбузы и множество других овощей и фруктов. Отдыхающие здесь счастливчики могут испытать на себе все прелести королевского обслуживания, обедая в санатории, принимая лечебные ванны, катаясь на лыжах, загорая на живописных склонах или прогуливаясь после трапезы по белоснежным просторам.

Мне и Джону предложили стандартный номер на двоих, который мог бы сравниться с апартаментами отелей Конрада Хилтона, горячую ванну и великолепный ужин. Затем угрюмый доктор Аванян устроил нам обзорную экскурсию по извилистым коридорам, заполненным цветочными горшками, и процедурным кабинетам. Эта прогулка, честно говоря, сбила меня с толку, так как большинство отдыхающих пребывали в гораздо лучшей форме, чем я. Тем не менее, это был мой первый визит в русский санаторий, который по общему заблуждению я принял за больницу.

В действительности, Талая представляет собой место, исцеляющее тело и душу, но не с помощью священных реликвий, окутанных религиозным мистицизмом, а горячими сероводородными источниками, превращенными наукой и техникой в чудодейственный эликсир.

На Талой, как и во французском Лурде, нет места логике и здравому смыслу. Иллюзия действительно существовала, но для ее создания не потребовалось дополнительных усилий. С момента прибытия все отдыхающие попадали под воздействие целебных вод. Как завороженные они шли со стаканами к фонтанам, установленным по всему коридору в небольших углублениях в стене и удивительно похожим на религиозные святыни. В этой воде они плавали и купались, ели приготовленную на ней еду, согревались ее теплом (весь санаторий отапливался природными источниками). Даже туалетная вода была горячей и, возможно, имела оздоровительный эффект.

Значительную часть дня отдыхающие уделяют внутренним или внешним водным процедурам, в зависимости от того, какую часть тела затронул действительный или воображаемый недуг. Мужчины с сексуальными расстройствами принимают специальные ванны, а женщины прибегают к продолжительным обмываниям. Целебные грязи привозят с топей, из которых вырывается сам источник. Через резиновые трубочки поток чудодейственного эликсира омывает десна, язык и зубы. C помощью насыщенных кислородом сероводородных коктейлей аппарат Руба Голдберга лечит тошноту и несварение. Различные приспособления промывают глаза и уши, ополаскивают тело, отпаривают ноги. Лекарство от всех болезней превращают в пар, электризуют и замораживают в компрессы. Весь курс лечения преподносится с такой научной выделкой, что мысли о шарлатанстве уходят на задний план, потому что процедуры действительно работают. А как еще объяснить тот факт, что мои печень и легкие за короткое время вернулись в свое прежнее состояние, хотя до этого были близки к коллапсу из-за избытка русского гостеприимства? Что еще интересней, эти проблемы меня больше не беспокоили, хотя резкий запах сероводорода еще долгие месяцы всюду следовал за мной.


***

Отдых на Талой дал мне необходимую передышку, чтобы разложить по полочкам весь калейдоскоп полученных впечатлений. Образ новой Сибири приобрел четкие очертания. Я мог осознанно обдумать значительные изменения, затронувшие этот необъятный край, который долгое время считался ледяной пустыней, местом наживы производственных сил. И сейчас, многие месяцы спустя, я все еще размышляю над причинами этих изменений.

Одно неоспоримо – советские достижения в области освоения Сибири не имеют себе равных по уровню подготовки и осуществления. Меньше чем за полвека Союз установил контроль над целым регионом и сейчас способен управлять его невообразимым потенциалом в соответствии с его видением прогресса.

С точки зрения индустриального общества, коммунистов или капиталистов (как бы их не называли), «завоевание» Сибири должно стать одним из главных его достижений. Но есть другие мнения … и другие ценности.

«Спящие земли» и «области тьмы» больше не относятся к Сибири. Там, где недавно охотились амурские тигры, паслись северные олени, плавали нерпы, а Юкагиры, Чукчи, Якуты и все остальные формы жизни подчинялись неумолимым и беспристрастным законам всеведущей силы, которую мы неуверенно (и часто высокомерно) называем природой, новый правитель установил свои правила. Один из последних оставшихся на Земле первобытных уголков спешно меняет свой облик. Всесильная мать-природа стала падчерицей.

К лучшему ли это? Многие стали относиться с недоверием к стремительным темпам развития прогресса. Я сам отношусь к тем людям, которых пытаются убедить в том, что всеобщая индустриализация и приобщение к технологиям создадут рай на земле. Перед тем, как меня приобщат к новой религии, я должен собственными глазами увидеть, что это будущее больше, чем мертвые плоды всеобщего производства и неосознанного потребления; чем вынужденная измена законам природы и гнетущая зависимость от шатких псевдоидеалов; больше, чем превращение этого мира (или любого другого, который мы в силах захватить) в муравейник, полностью зависимый от долговечности бездушных машин. Я должен точно знать, что богиня прогресса не окажется вероломной обманщицей.

Я не верю ни в божественную силу технологий, ни в сакральную мощь машин. Возможно, те, кто так отчаянно стремится к новому рассвету человечества, не обладают способностью или желанием честно и открыто задуматься над другим развитием событий, над будущим, которое уже поджидает нас – бесконечный сон, от которого мы уже не очнемся.

Глупые пророчества? Возможно. В любом случае, в Сибири еще есть люди, которые не позволят так просто перекроить свой привычный мир. Глубоко поражает и обнадеживает нарастающая среди северных жителей тенденция отрицать или, по крайней мере, подвергать сомнению механистический путь развития нашего вида. И это восстание (чем оно и является) берет свое начало среди коренных племен – однажды забытых малочисленных народов севера, которым советская власть не дала шанса стать сильной ячейкой общества, но которым позволили сохранить глубокую и прочную связь с природой. Такие корни невозможно срезать. Они остаются гордой и неотделимой частью круговорота жизни.

Нельзя отрицать, что эти устойчивые народности однажды не поведут остатки человечества (ослепленные сиянием собственной выдумки) к лучшей жизни. 

Такими и являются настоящие сибиряки. Я всегда буду помнить этих мужчин и женщин, вместе с теми, кто разделяет их отзывчивость и понимание мира. С надеждой. С неиссякаемой дружбой. С любовью.

1970



Перевод выполнен в 2017 г. 
Валерией Борисовной Евтушенко, Марией Сергеевной Фокиной, студентками 4 курса филологического факультета Северо-Восточного государственного университета (г. Магадан). Фотографии Федора Редлиха