Записки охотника

все, Жданов, выставка, Осипов, Гарипов, презентация, Андреев, Путешествие, Ваши уши, Усачев, Олейников, Алексеева, Выставка, Пилипенко, Седов, Якубек, беседа, Галдин, Охотник, юбилей, Ярмарка, Красная площадь, Либерман, Москва, Мягков, оленевод, подкаст, Редлих, Владивосток, встреча, геологи, книга, Лебедев, Месягутов, Мифтахутдинов, обзор, Отзыв, фотография, Шенталинский, Березский, Колыма, культура, Магадан, Маркова, Парасоль, Художник, экспедиции, Авченко, Азбука, Вронские, Голота, Гулаг, журнал, календарь, краудфандинг, Моторова, музей, нарочито, Радио, Райзман, Садовская, Санкт-Петербург, Спутник, Тенька, Цирценс, Акция, Быстроновский, Володин, Врублевская, город, Грибанова, Дальневосточный капитал, Дальстрой, Джазоян, интервью, Итог, Лебедева, Лекция, открывая Северо-Восток, Открытки, Путеводитель, рецензия, Рокхилл, Сахибгоряев, Сидоров, сказки, Солопов, стихи, Тенькинская трасса, фестиваль, фото, Чайковский, Чукотка, Юбилей, Алавердова, Аляска, Бабий, Багно, Байдарова, Бангладеш, Валотти-Алебарди, Владимир, волонтер, вуз, Гришин, Гроу, Днепровский, Донбасс, Дьяков, живопись, журналист, Иванова, Индия, Исайченко, история, камень, карта, Комаров, Комков, Левданская, литература, логотип, мельница, Огородников, Олефир, охотник, Пакет, Памятник, Полиметалл, Полуэктова, Портленд, Поэзия, Разное, Резник, Рытхэу, Ряковская, Серкин, Серов, Сертун, СЖР, стажировка, Степанов, стул, Суздальцев, Сухарев, США, Тихая, Урчан, Церковь, Цыбулькин, Якутия

Александр Пилипенко: «Чем длиннее шарф, тем больше на художника похож»

6 мая 2019 | Дмитрий Андреев, Арсений Гарипов

Корреспонденты подкаст-станции «Ваши уши» навестили художника Александра Васильевича Пилипенко в его мастерской.

Александр Пилипенко в мастерской. Магадан, 2016 г.
Пилипенко.jpg

– Вопрос от нашего предыдущего гостя фотохудожника Расула Месягутова: «Какой у вас любимый цвет?»
– Физиологи вывели одну особенность: по молодости нравятся холодные цвета – синие, зеленые... Чем человек становится, старше, его больше тянет к теплым, комфортным цветам – коричневые, золотые, охристые, желтые. Очень не хочется чувствовать свой возраст, поэтому постоянно обращаюсь к холодным цветам.Наверное, все-таки холодная гамма.

Сейчас посмотрел на свои картинки: «Пилипенко, не лукавь. Очень много коричневых, золотых, охристых...» Я скажу так: по сути, колорит работы зависит от того, где живешь. Мне нравится осень. Все, что связано с магаданской осенью, – эти цвета и присутствуют в картинках.

– Заинтересованы ли сильные мира сего в искусстве, и если да, то как на этом сыграть?
– Сильные мира сего не лишены честолюбия, – это раз. И если играть в эти игры, то, конечно, надо писать портреты сильных мира сего. Но неинтересно. Вот. Поэтому в эти игры не играю. Но кроме честолюбия я у них большего интереса не вижу.

Люди любят проверенные варианты, и, конечно, им купить Шишкина, Левитана гораздо выгоднее... Это, наверное, не любовь к искусству, а любовь к правильному вложению денег. А я слишком молод для этой категории, чтобы давать гарантии на свои работы, что они через какое-то время подскочат в цене.

– Можно ли прокормиться, занимаясь только творчеством?
– Ну люди делятся на мужчин и женщин. Это априори. И роль мужчины – кормить еще кого-то, семью. Если заниматься только искусством, можно прокормить себя, урезая себя в чем-то, потому что это больших денег требует: холст, кисти, краски, – это не копеечки, это дорого. И брать на себя ответственность за то что ты будешь материально отвечать за семью – это крайне тяжело. Поэтому ответ скорее отрицательный. Невозможно.

– Как вы относитесь к так называемому современному искусству?
– Я, во-первых, еще не умер, и поэтому contemporary art относится и ко мне в том числе. То, что я делаю, мне нравится, и я с уважением отношусь к тому, что я делаю. Это раз. Во-вторых, когда начинаешь критиковать молодые работы, мне всегда это напоминает старческое брюзжание. Не понимаешь – помолчи! Я себе иногда такие вещи говорю.

Другое дело – ремесленная сторона. Ну когда руки не из того места растут – это тоже видно, независимо от того, сколько художнику лет. Это нормальная история. Есть плохое, есть хорошее.

Хороших художников не может быть много. Это штучный товар. А говорить о современном изобразительном искусстве – ну это очень широкая тема. Она всегда, как пирамида, строилась, и без тех ремесленников, графоманов, которые в нижней строчке стоят, где наверху Леонардо (ну из современных можете любое другое имя назвать), – это невозможно. Каждый на своем месте.

– Вы сейчас говорили про художников в основном по холсту. Но как насчет перфомансов, инсталляций, скульптурных странных композиций?
– Да оно всегда так было. Чем меньше таланта, тем больше выпендрежа, ребята! И мы по молодости когда учились – чем длиннее шарф, тем больше на художника похож. Это нормально. Но тем не менее это правило работает, мне так кажется. А определять современные течения... перфомансы и т. д. Кроме выпендрежа – что?! Вот скажите мне – что?!

– Ну, кто-то находит какие-то глубокие метафоры...
– Ой, да читать больше надо. Тогда найдет их больше. Я встречался и в Питере, и в Москве с этими выставками, где пояснения к работе занимают гораздо больше пространства, чем сама работа, и, естественно, здесь все зависит, я бы сказал, не от мудрости, а от хитрости ума. Поверьте, я поставлю мусорное ведро и вокруг этого наболтаю столько! П-ф-ф! А искусствоведам нужна работа, они как раз и заточены на работу языком. Они находят в этом бреду некие зерна. Ну и ради бога! Это их работа, мне смешно слушать их, смотреть на то, что они пропагандируют.

«Прогулка» (х., м., 50×60, 2019) и «Прогулка» (х., м., 50×61, 1992)
OSI_8502.jpg

Другое дело – когда тем же граффити, другими вещами занимаются люди, получившие классическое академическое образование, и тогда челюсть вниз падает: «Ух ты! Как это сделано!» Но им одного помойного ведра мало. Им хотя бы покрасить его надо. Хотя бы с одной стороны. Ну а покрасить можно так, что это привлечет внимание, это будет интересно.

– То есть правда то, что чтобы придумать какой-то модерновый прием, нужно сначала освоить все предыдущие приемы? Сначала научиться писать классический натюрморт, и потом превращать его в кубизм?
– Ну по крайне мере надо иметь мозги. А у меня ощущение, что большинство того, что делается сейчас, – оно сродни инстаграмным записям: «Жду ответа, как соловей лета». При этом глубокомысленно. И лоб надо наморщить. И слезу пустить. И локон завить...

Оно всегда было. И в конце концов каждому хочется выдать кошку за шанхайского барса.

– В какой момент человек, который занимается творчеством, становится творцом?
– Ух ты! Когда он становится творцом? Есть строчка у Дольского, точно не помню, но суть передам: то, что не сумел Бог, за него решил Ван Гог. (Александр Дольский – советский бард. Нужной строчки, соответствующей смыслу, мы не нашли. – Ред.) То есть почувствовать себя наравне. Я понимаю, что это святотатство, но, наверное, степень уверенности в том, что ты делаешь. Причем степень уверенности, не обремененная тем, что это кому-то понравится, что это купят, а уверенность в том, что ты прав. Наверное, так.

– В Германии в доме, где работал Шиллер, нам рассказали историю о том, откуда он черпал вдохновение. У него была отдельная комната, где он писал. И у него в шкафчике лежало гнилое яблоко. Как-то раз к нему пришел Гёте. Шиллера дома не было. Гёте разглядывал его наброски, и вдруг почувствовал этот запах, ему стало плохо. Потом Шиллер ему объяснил, что таки образом он черпает вдохновение для своих произведений. То есть этот омерзительный запах настолько выбивает его из этой реальности, что он попадает в ту, где находит что-то новое. В связи с этим вопрос: есть ли у вас похожий трюк для того, чтобы найти вдохновение?
– Смотрите, возьмем немножко Фрейда, психологии. Есть так называемые нюхачи, есть тактильщики, есть визуальщики и т. д. Он для себя нашел наибольший раздражитель – аромат яблока, тленность бытия; и надо успеть все, пока это яблоко не превратилось в «ничего». У меня гораздо проще. У меня совпадает с тем, чем я занимаюсь, наверное, все-таки я визуальщик, и здесь я скажу абсолютно банальную вещь: сколько красивых женщин! Вдохновение – это система общения, эмоции, которые при этом переживаешь. Из этого все и вытекает. Очень сложно... Она летает где-то над головой, имя ей – Муза... И с какой высоты она бросит яблоко тебе в голову, чтобы ты наконец на нее внимание обратил... Я все-таки перехожу на визуальный образ, да? Наверное, так. Господи, Гёте просил слуг, чтобы у него забирали всю одежду (между прочим, раз его помянули), чтобы в этом состоянии он писал. Нет, я работаю одетый...

Действительно, желательно иметь такой раздражитель, который бы работал по щелчку. Нет, конкретно не могу сказать, не могу вас порадовать некоей такой экзотикой собственной.

– Ну женщины – тоже неплохо.
– Ха! В нынешнее время...

– Между гнилым яблоком и женщиной лучше выбрать женщину все-таки как вдохновителя.
– Это да, конечно. Это стимул для любого мужчины – каким-то образом себя проявлять. Хотя, естественно, лучше всего работается, когда никто не мешает.

– Как думаете, нужен ли творцу учитель, или нужно доходить до всего самостоятельно, чтобы не потерять самобытность?
– Я абсолютно уверен, что ученик выбирает учителя. То есть на первом этапе мы – это то, что бог послал, обстоятельства, судьба... А обучение чему-то действительно классному – надо самостоятельно выбирать учителя, брать у него лучшее и идти дальше. И желательно, чтобы таких учителей было несколько. Особенно сейчас куча информации, и мнение авторитетного человека, которого мы назовем учителем, помогает сориентироваться на первых порах.

– Помимо этого, какие можете дать советы начинающим художникам?
– Учиться, учиться и еще раз учиться. Правда. Опять-таки ремеслу можно научить медведя. Действительно, научить рисовать можно любого человека. Думать, творить – для этого нужны мозги. Поэтому – книги, книги. Думать надо.

– Может ли человек научиться рисовать сам, без учителя? По книжке, например.
– По книжке, наоборот, станет еще хуже, потому что без живого слова это практически невозможно. Но, с другой стороны, есть так называемое примитивное искусство. Причем у нас это не совсем корректный перевод – называют «дилетанты»: вот, человек ничему не учился. При более правильном переводе – это люди любящие, влюбленные в свое дело.

Сколько у нас дедушек, бабушек, выйдя на пенсию, начали рисовать курочек, козочек... И это настолько искренне и откровенно, что не дай бог у них появится учитель, который подскажет, как правильно передавать объем, – пропадет все! А здесь эмоция передается. Это как рисунки детей – их суперинтересно смотреть, они все эмоционально насыщены. Как только им говорят, как надо правильно, все это исчезает. Поэтому если сохранить наивность свою, то учитель не нужен. Но это практически невозможно.

– Если мы заговорили о наивности, когда смотришь на наскальную живопись, поражаешься, насколько это мощные изображения. Они гипертрофированы, непропорциональны... Эти могучие животные...
– Да это самое лучшее, что сделало человечество за все время, потому что, во-первых, тот суеверный стимул, с которым они ко всему относились, то есть эмоциональная основа; плюс абсолютное знание того, кого они рисуют...

Да простят меня наши косторезы. Берешь нашу нерпочку – замечательна и отполирована хорошо. И берешь уэленскую – она не так отполирована, чуть грубее сделана, но она в ладони живая. Что там? На какие-то микроны больше анатомии? Соотношение головы к телу? Я не знаю, но это живое, потому что они с этим живут. Они это знают, это внутри них сидит. Они это ели, они это видели. Это невозможно придумать. Это живое. Поэтому для меня это аналогия пещерной живописи.

Все великие этим восторгались, и я в том числе (получается, причислил себя к великим, да?). Супер! Мне нравится.

– Допустим, захотел я написать картину про каменоломню. Но я в каменоломнях никогда не был, хотя все досконально об этом изучил, прочитал. Имею ли я на это моральное право или мне абсолютно необходимо приехать в эту каменоломни, киркой помахать пару месяцев?
– Я ко второму варианту более склонен. Как раз когда ты машешь, у тебя выстраивается эмоциональное отношение, совсем другое – не туристическое, когда ты посмотрел на каменоломню на фотографии или даже приехал – ух ты, какие камешки лежат! Ну и что? Ну напишешь ты эту вещь, ну сподвигнешь ты людей отправиться туда. То есть ты сделаешь рекламную картинку, краеведческий вариант. Может, кто-то даже и поедет. Но гораздо круче, если ты (С нарочитым пафосом. – Ред.) покажешь этот тяжелый мужской труд, преодоление себя... Там много тем сразу возникает, целый космос через это можно выразить – от сотворения Земли до завоевания империй. Все что угодно: размахивающий мужчина в генотипе; военные какие-то штуки; побороть, сломить сопротивление, победить... Давай еще на эту тему поговорим, и в конце концов будет Джек Лондон как минимум.

– В каком возрасте наступает пик творческих способностей человека?
– Я не могу сказать. Дело в том, что когда мне было 20, я смотрел на 35-летних как на списанный материал – ну уже все, ничего не могут. В 35 я смотрел на 50-летних с тем же чувством. Сейчас я смотрю на молодняк: «Ну, ребята, еще позанимайтесь, авось чего-нибудь добьетесь». Это такая вещь... Она плавающая. Каждый из своего возрастного болота все это измеряет. Поэтому я бы не делил. Пока эмоции бурлят, надо делать; пока голова работает, пока есть анализ; и анализ, и эмоции, чтобы два полушария были этим заняты, – тогда все будет нормально.

– Глядя на ваши картины, ненароком замечаешь некоторое сходство с вами. Правда ли, что каждая картина – это автопортрет?
– Зачастую так и бывает. Здесь, скажем так: каждая картина – это списанная ситуация с жизни, система взаимоотношений, и каждая картинка – о том, что действительно было у автора. Это всегда присутствует. Возьмите классические библейские сюжеты. Невозможно написать предательство, не испытав его в жизни. Я имею в виду поцелуй Иуды, например.

Александр Пилипенко у «Колокольчиков». Магадан, 2015 г.
ZHD_1348.jpg

– Какая у вас самая безумная история?
– А мне бы не хотелось... Тогда я должен буду выделять какую-то картинку и по ней рассказывать, а они мне все дороги. Даже в редких натюрмортах, ребята, если присмотреться – каждый для себя найдет в предмете некий аналог. Это опять система взаимоотношений. Даже фрукты, расположенные по кругу, – это уже не монолог художника, а беседа в том пространстве, которое я пишу.

А если посмотреть на фигуру груши! Боже мой! Все говорят: «Гитара, гитара!» Ну «Виолончель», – некоторые более умные говорят, имея в виду некое подобие женщины. А груша! Боже мой!

– Тяжело ли продавать картины? Это все-таки пот, кровь, эмоции вложенные.
– Россия уникальна в этом плане, особенно провинция, потому что во все времена труд четко делился на тех, кто делает, и на тех, кто продает. В Советском Союзе арт-дилеров не было, и в России они стали появляться совсем недавно, и до Магадана это практически не докатилось. Самостоятельно выходить на какие-то торговые площадки большие – очень сложно, потому что это торговая конкуренция, в которой каждый художник – профан, глуп, туп и наивен.

Тяжело ли расставаться с работой? Да, действительно тяжело. Причем я это искренне говорю. Ну а если конкретно – торговец я плохой. Вот и все. Гораздо легче работу подарить, чем продать.

– Опишите эмоции от первой проданной картины.
– О, я другую историю вам расскажу. Она тоже касается ценообразования. Был у меня хороший знакомый, он женился, и на свадьбу я им подарил в числе прочих подарков в качестве открытки акварель свою. Ну акварелька и акварелька, очутилась за шкафчиком. Прошел первый аукцион в Магадане, у меня купили две или три работы, что-то там по сто с чем-то рублей. И эта картинка перекочевала из-за шкафчика на шкафчик. Потом пошло-поехало, и цены стали расти, и популярность появилась – скажем так, от ста рублей уже стало стоить триста. И у этой акварельки появилась рамочка. Когда цена дошла до тысячи – это по тем временам, – ей уже выделили стенку. Я очень гордился этим карьерным ростом своей картинки.

Фрагмент «Шута с колокольчиком» (х., м., 60×74, 2015)
ZHD_8252.jpg

– У нас есть традиционный вопрос, состоящий из одного слова – «трасса».
– У меня дедушка строил трассу по 58-й статье, поэтому у меня отношение к трассе особенное. Здесь двойная вещь. Меня так воспитали в семье, что надо помнить прошлое, но жить настоящим. Как бы тяжело ни было, но делать из Магадана некий символ всего плохого и худшего мне бы не хотелось. В конце концов это мой любимый город, я здесь родился, и люди, с которыми я встречался, и то образование, которое я здесь получил, в том числе и от учителей, которые в свое время тоже были репрессированы, – это очень круто. Магадан для меня – город космополитов, и я никогда не вкладывал в это слово отрицательное значение. Потому что меня здесь учили любить культуру всех регионов, народов, более того, не хотелось бы умничать и говорить слово «толерантным», но, скажем так, у нас в классе никто не считал, кто какой национальности; мы были так воспитаны, что никто не считал, с какой стороны забора находились их родители и предки. Я сейчас понимаю, что это очень многое дало в воспитании, в восприятии мироощущения, в стремлении понять другого человека с другим менталитетом, уважать его менталитет.

И, конечно, в ключевом слове «трасса», с одной стороны, если брать прошлое, я не забываю, сколько костей там зарыто; с другой стороны, прожив достаточно долго в Магадане, я сталкивался с ситуацией, когда на трассе глохнет машина в мороз, и тяжелые, груженые, которым очень сложно остановиться, а потом завестись, – они все равно останавливаются и обязательно спрашивают: «Вам помочь?» Для меня фраза «Вам помочь?» – это символ Магадана. И это символ трассы, символ людей, которые действительно знают, когда бывает тяжело.

И с этой ногой дурацкой сломанной (Минувшей осенью Александр Васильевич сломал ногу. – Ред.), ребят, ситуация повторяется. Сколько людей искренне хотели помочь. Просто так, незнакомых. Вот это Магадан. Да, у меня есть стереотип. В Москве такого быть не может. А у нас – может. Может быть, это шаблон, но это магаданский шаблон, которым я горжусь.

Была замечательная история. Сумасшедшие 90-е. Мы были на пленэре в Усть-Омчуге, рисовали то бишь. Прилетел мой одноклассник на самолетике. А по тем временам их отпускали в свободное плавание. «Аннушка» прилетела, ты рейс выполнил, и у тебя в запасе полтора суток – зарабатывай: сумки, колбаса, спиртное – надо куда-нибудь перекинуть... Сумасшедшие времена были, нэп! Я его встречаю в аэропорту, его окружает толпа мешочников. А меня за куртку сзади дергает девочка: «А вы знакомы с летчиком?» – «Да». – «Я на каникулы к родителям, а туда дорогу перемыло, вездеходы не ходят, самолеты не летают. Я здесь третий день сижу...»

Я говорю летчику: «Андрюш, ситуация». И всех мешочников отодвинули, и девочку закинули к родителям. Ребята, во! Круто! Я настолько горжусь его поступком и вообще этой ситуацией. Поэтому на этом романтизме и сижу.

– Пожелания нашим слушателям.
– Ищите информацию. Хорошую информацию, над которой не грех потратить время, чтобы потом ее переосмыслить.

– Вопрос следующему гостю.
– А как, по-вашему, что такое старость?






Двадцать шестой выпуск — с Александром Васильевичем Пилипенко, художником
  

  

Следите за жизнью «Ваших ушей»: 
vk.com/vashiushi    
youtube.com    
instagram.com