Записки охотника

все, Жданов, выставка, Осипов, Гарипов, презентация, Андреев, Путешествие, Ваши уши, Усачев, Олейников, Алексеева, Пилипенко, Седов, Якубек, беседа, Выставка, Галдин, Охотник, юбилей, Ярмарка, Красная площадь, Либерман, Москва, Мягков, оленевод, подкаст, Владивосток, встреча, геологи, книга, Месягутов, обзор, Отзыв, Редлих, фотография, Березский, Колыма, культура, Лебедев, Магадан, Мифтахутдинов, Парасоль, Художник, Шенталинский, экспедиции, Азбука, Голота, Гулаг, журнал, календарь, краудфандинг, Моторова, музей, нарочито, Радио, Садовская, Санкт-Петербург, Спутник, Тенька, Цирценс, Авченко, Акция, Быстроновский, Володин, Вронские, Врублевская, Грибанова, Дальневосточный капитал, Джазоян, интервью, Итог, Лебедева, Лекция, Открытки, Путеводитель, Райзман, рецензия, Рокхилл, Сахибгоряев, Сидоров, сказки, Солопов, стихи, Тенькинская трасса, фестиваль, фото, Чайковский, Чукотка, АСКИ, Ахметов, Бабий, Богданов, БРЭ, БСЭ, Валотти-Алебарди, Ворсобин, вуз, газета, Гоголева, Гореликова, Дальстрой, Донбасс, Жуланова, журналист, закулисье, Знак, золото, Индия, Исайченко, камень, каталог, Комаров, Комков, Латвия, Левданская, Мальты, Морской порт, несвобода, Огородников, озеро, Олефир, Пакет, Памятник, Полиметалл, Полуэктова, Портленд, почетный житель, Поэзия, Прусс, Разное, Резник, Рытхэу, Ряковская, Серкин, Серов, Сертун, СЖР, Степанов, Суздальцев, Сухарев, США, Тихая, туризм, Урчан, Фентяжев, филателия, Церковь, Цыбулькин, Якутия, Яновский

Мне чуть-чуть! Или моя Открытая Америка

25 февраля 2020 | Роман Чайковский

Уже несколько лет прошло, как не стало замечательного человека, блестящего филолога Романа Романовича Чайковского. Мы его хорошо помним, вместе делали книгу Киры Врублевской, не часто, но встречались и всегда с удовольствием проводили время. Сегодня мы публикуем воспоминания Р. Р. Чайковского, который прислал наш общий друг Лэрри Рокхилл-Хлыновский.

Последняя встреча двух старых друзей в день рождения Романа Чайковского. Лэрри Рокхилл и Роман Чайковский. Магадан, 2 июля 2016 г.
ZHD_6461_1.jpg

Колумб не мог открыть Америку
вместо нас всех,
ни сэкономить наши усилия,
если мы, каждый для себя,
не откроем своей Америки.
Все мы должны это сделать.
Разница лишь в том,
что кое-кто из нас, раньше или позже,
открывает эту Америку
(не ту самую, что открыл Колумб!),
а многим это никогда не удается.
Среди последних,
видно, и возникло мнение,
что нет смысла открывать
уже «открытую» Америку.
Иво Андрич

Снежок над Номом

Мы ступили на американскую землю в самом западном городке Аляски с коротким названием Ном. Самолетик Джима Роу перенес нас из поселка Провидения через Берингов пролив, отделяющий Азию от Америки, и вот мы уже в Соединенных Штатах. Невозможное свершилось. Железный занавес утонул где-то в водах пролива.

Нас встречает милая женщина – Нэнси Менденхолл, директор местного колледжа, который также входит в состав университета штата Аляска. Аэропортик, дороги и сам городок в снегу, но мороза не чувствуется. Нас везут в дом, где находится квартира сотрудницы колледжа. Мы будем у нее жить. Входим в подъезд. На полу палас. Под потолком беззвучно крутится вентилятор. В подъезде! Хозяйка рукой толкает дверь в свою квартиру. Дверь открывается. Она не заперта. В квартире никого. Мы входим. Я думаю, не слишком ли много всего сразу: палас и вентилятор в подъезде, не закрытая на замок далеко не бедная квартира. И ни одного пьяного эскимоса на улице мы пока тоже не видели. Все наши вещи в аэропорту кто-то погрузил на грузовичок – мы даже не знаем, где они. С собой у нас только сумки с самым необходимым. Нам предлагают коротко передохнуть, потому что скоро нас повезут в дом Нэнси и ее мужа Перри на прием, который они дают в честь нашей делегации. Перри – крупный эскимос, со слуховым аппаратом в ухе, уже слегка принявший на грудь. Если Нэнси говорит на хорошем, чистом английском языке, и я ее понимаю без проблем, то произношение выпившего, губастого и глуховатого Перри образцовостью не отличается. А ему очень хочется говорить. Наши девочки, Наташа Кальчевская и Лена Никитина, переводят другим, а мне приходится работать с многословным Перри. Перри наливает мне что-то в бокал, заставляет выпить, я подчиняюсь и продолжаю переводить. И вдруг до меня доходит, что я его все-таки понимаю, понимаю вполне нормально, несмотря на все прелести его американо-эскимосского произношения. И я сказал себе в тот вечер – с сегодняшнего дня ты худо-бедно будешь понимать любого американца. И я в своем прогнозе почти не ошибся. Лишь очень редко встречались собеседники с таким языком, что уловить смысл их абсолютно нечленораздельных фраз было очень трудно.

В доме Менденхоллов я впервые столкнулся с незнакомым мне типом крана над умывальником. Я его крутил, поворачивал, давил на него – вода литься не хотела. Опасаясь испортить его, я открыл дверь и попросил о помощи. Кто-то из гостей показал мне, как с ним обращаться. Через десять лет я буду у большого зеркала вытирать руки в туалете на вокзале Франкфурта-на-Майне. В зеркале я увижу, как какой-то человек пытается открыть кран, чтобы тоже помыть руки. И производит с ним те же манипуляции, которыми и я пробовал когда-то открыть кран в доме Менденхоллов. Я подумал, что это кто-то из недавних иммигрантов. Решил ему помочь. Подошел, провел рукой под краном, и вода потекла. Вместо благодарности слышу вдруг фразу на почти чистом русском языке: «Вот, б...дь, десять лет живу здесь, а никак не научусь». За десять лет, подумалось мне, научиться надо было не только этому.

В доме Менденхоллов прием в продолжается, все разбрелись, образовались группки, как это бывает на американских вечеринках. Вдруг Евгений, стоявший у окна, подзывает меня. Посмотри, говорит, вниз. Я всматриваюсь сквозь стекло и в неярком свете фонаря вижу грузовичок с нашими чемоданами, коробками и всем прочим. На них падает легкий снежок, и никому до них нет дела. Так они и пролежали те дни, что мы провели в Номе, под открытым небом, и никто их не тронул.

В Номе нам дали проехаться за рулем машин с автоматической коробкой передач, в Номе для нашего факультета иностранных языков подарили много книг, и мы таскали коробки с ними по деревянным мосткам из одного корпуса в другой. В Номе мы увидели, что можно прийти в ресторанчик, никого не спрашивая сдвинуть столы так, чтобы поместилась вся компания, свалить рядом на пол всю верхнюю зимнюю одежду, а официант в это время уже ставил перед каждым неизменный большой шлифованный стакан с водой, в котором плавали кубики льда. Оказалось, что это не аляскинская экзотика, а непременный атрибут любого кафе или ресторана по всей Америке. Пока ты ждешь заказ – попей кристальной водички со льдом. Она одинаково вкусна и в Номе, и в Филадельфии.

Когда мы улетали из Нома в Анкоридж, кто-то завел минигрузовик и привез наши вещи в аэропорт. Снежок все кружился над этим маленьким гостеприимным городком на северо-западе Аляски.

Побег без пижамы

Когда мы впервые прилетели из Нома в Анкоридж (по пути еще в Котцебу садились), нас встречало много американцев, чтобы забрать по домам тех, кто кому достался. Нам с Евгением выпало жить у профессора Нэнси Генри – высокой, немногословной. Она, как мы потом узнали, не так давно развелась со своим мужем. Мы погрузили вещи в багажник, сели в машину, и тут Нэнси нам объявляет, что сейчас мы поедем смотреть закат. Мы ей в ответ, что закат мы в другие вечера посмотреть сможем, а сейчас лучше бы домой, освежиться, переодеться да и перекусить чего-нибудь с дороги. Она отвечает: «Ну, хорошо. Тогда поедем за продуктами». Мы с Евгением переглянулись. Хороша хозяйка, – подумалось нам, ждала гостей, а продуктов закупить не удосужилась. Но делать нечего – едем за продуктами. Сразу же возникла еще одна проблема – Нэнси говорила очень нечетко, понимать ее речь мне было трудно. Я ее просил говорить помедленнее и отчетливее, объяснив ей, что я впервые в Америке, что преподаю немецкий язык, практики в английском только-только начал набираться. Эта моя просьба никак на нее не подействовала. Она как бормотала что-то несвязное и непонятное, так и продолжала. Мы очень долго ехали в какой-то супермаркет. По-моему, это был самый отдаленный супермаркет в Анкоридже. Наконец мы добрались до этого впервые увиденного нами американского сверхмагазина, вошли в него и остолбенели от всего, что лезло нам в глаза. Нэнси взяла тележку и велела нам ждать ее. Мы стояли вблизи фруктового отдела. Была зима. В Магадане в магазинах полки были пусты. А здесь перед нами открылось изобилие фруктов, которое раньше нам могло только присниться. Мы покорно стояли и ждали Нэнси. Ее все не было. Нам надоело стоять и мы стали ходить по этой части супермаркета. Мы разглядывали фрукты, выложенные в ящиках огромных прилавков, и понимали, что половину из них мы видим в первый раз, и что названий многих из них мы даже не знаем. Это был еще один шок от встречи с американским бытом. Не столько культурный шок, сколько фруктовый.

Любимец женщин Роман Чайковский. Магадан, 2008 г.
DSC_0059_1.jpg

Нэнси со своей тележкой появилась спустя час. Мы загрузили ее покупки в багажник, и она повезла нас к себе домой. Ехать снова пришлось долго. Но вот мы в доме Нэнси Генри. Она говорит, что наша комната наверху, мы можем идти располагаться, а она займется ужином. Мы хватаем наши чемоданы, сумки и тащим все это на второй этаж. Поднявшись наверх, мы видим, что в этой комнате всего одна кровать. Очень большая, спать на ней можно и поперек, но одна! И, как это принято в американских домах, на ней одно одеяло, подоткнутое по краям кровати так, что ноги ты высвободить не можешь. Значит, нам предстоит с Евгением не только спать на одной кровати, но и укрываться одним одеялом. Было от чего оторопеть. Мы начали с горя шутить, кто из нас в какую ночь будет активным, а кто пассивным, но от этих шуток настроение наше не поднималось. Но делать было нечего – за окном поздний вечер, надо располагаться. Сначала мы занялись, как это делаем всегда, легкой постирушкой, приняли душ, затем начали вытаскивать из пазов между кроватью и матрасом это безразмерное одеяло, чтобы иметь возможность наложить посередине одну ее часть на другую и таким образом как-то отгородиться друг от друга.

Вскоре мы почувствовали, что основательно проголодались, но Нэнси нас все не звала. Через какое-то время мы решили спуститься вниз без приглашения. Взяли сувениры, подарочки, в том числе и дымковскую свистульку. Когда мы спускались по лестнице, Евгений подул в свистульку, словно извещая Нэнси, что ее гости готовы к ужину. Оказавшись внизу, мы увидели такую картину: нас ждет уже прекрасно накрытый стол, возле стола стоит Нэнси. Мы отдаем ей наши подарки, она их складывает рядом и продолжает стоять. Мы стоим тоже. Пытаюсь завязать беседу. Нэнси отвечает односложно, но половину из сказанного ею я разобрать не могу. Стояние возле накрытого стола продолжается. Тут Евгений и говорит: «Ты как знаешь, а я сажусь и начинаю есть». Мне нравится его решительность, и тогда я обращаюсь к Нэнси: «Ну что, сядем за стол?». Она опять выдает что-то нечленораздельное, но я уже следую примеру Евгения и пробираюсь за стол. Села и Нэнси. Возле тарелок полно всяких ложек, вилок, ножей. Блюда на столе все незнакомые. Что чем есть, мы не знаем. Но среди наших подарков – неизменная бутылка водки. Мы с Евгением переглянулись, и я говорю Нэнси: «Может быть, мы для начала русской водки попробуем?». Она в ответ достает бутылку чего-то другого. Мы рады и такому повороту, наливаем, выпиваем и начинаем есть так, как нам кажется правильным. Нэнси тоже принимается за еду, и мы видим, что интуиция и какие-то где-то когда-то усвоенные элементы этикета нас не подвели: она ест в той же последовательности и тем же, чем мы.

Ужин прошел, выражаясь официальным языком, в весьма молчаливой обстановке. Через какое-то время мы поблагодарили Нэнси и, сославшись на усталость, поднялись наверх. Сели по обеим сторонам этой гигантской кровати и говорим одновременно одно и то же – надо отсюда рвать когти. Но как? И куда?

Утром Нэнси отвезла нас в университет, где мы встретились с другими членами нашей делегации, которые взахлеб рассказывали, какие у них замечательные хозяева, как они интересно провели вечер. Занималась нами в университете преимущественно профессор Гретчен Берш, у которой жили Лэрри Рокхил и Сергей Риско, магаданский бизнесмен, прилетевший вместе с нами. Гретчен производила впечатление понимающего человека, человека без всяких комплексов, заражала всех своей веселостью, легко, непринужденно решала любые возникавшие вопросы. К тому же я без труда понимал ее речь. К обеду у нас с Евгением созрело решение – мы должны перебраться к Гретчен. Будем спать хоть на полу, но зато в доме человека, с которым можно общаться. Но как этот план осуществить? Сели в уголке с Лэрри и Гретчен, рассказали о нашей ситуации и начали разрабатывать план побега. Договорились объяснить Нэнси необходимость нашего переезда к Гретчен тем, что там живет Лэрри, который является американским соруководителем группы, что там возник своеобразный штаб нашей делегации, и нам всем нужно быть вместе. Нашли в университете Нэнси, сообщили ей эту «печальную» для нас новость – «нам у нее так понравилось», и вечером отправились к ней уже на машине Гретчен. Пока Гретчен развлекала, а точнее сказать, отвлекала внизу Нэнси своими рассказами, мы рванули наверх и стали в спешке складывать в чемоданы и сумки наши вещи, повторяя вслух как заклинание: «Ничего не забыть, ничего не забыть». Через несколько минут мы уже спустились с нашими чемоданами и сумками вниз и прошмыгнули мимо беседующих Гретчен и Нэнси, чтобы, выйдя через дверь, ведущую в гараж, покидать все в багажник машины Гретчен. Через минуту мы вернулись, и говорим Гретчен, что мы готовы. Она делает удивленный вид – «когда вы успели отнести в машину чемоданы», прощается с Нэнси, мы тоже благодарим покидаемую нами хозяйку, садимся в машину, Гретчен жмет на газ, мы отъезжаем на какое-то расстояние от дома Нэнси и только тогда все взрываемся громким смехом. Для нас с Евгением – это смех обретенной свободы. Побег удался. Мы в безопасности. Мы едем в веселое, простое, доброе, шумное «общежитие» – в дом Гретчен Берш.

Гретчен Берш, Роман и Людмила Чайковские на церемонии вручения ежегодной премии им. Гретчен Берш. Магадан, СВГУ, 2014 г.
ZHD_3315_1.jpg

Приехали под восторженные возгласы наших коллег и студенток, которые тоже были у Гретчен, немного разложились, и начался простой, но сердечный ужин, за которым все веселились, дурачились, шутили. Потом мы разбрелись по большому дому, Наташа Кальчевская села за пианино, Лэрри, разумеется, взялся за телефон, сел на пол и часа полтора разговаривал с кем-то, другие тоже занялись кто чем. Мы с Евгением отошли к окну, сели на диванчик, и тут Евгений тихо мне говорит: «Роман, я оставил у Нэнси пижаму». Вероятно, утром он засунул ее под великанскую подушку и, собираясь в спешке, про нее забыл. Как тут было не оставить что-нибудь, когда мы так стремительно уносили ноги из этого не очень радушного дома. Решили сказать об этом Гретчен, чтобы она была в курсе, когда завтра Нэнси передаст ей пакет с пижамой. Посмеялись и пошли спать. Пришлось Евгению спать без привычной пижамы.

На следующий день мы видели Нэнси мельком в университете, поздоровались. Она куда-то спешила. Никакого пакета с пижамой она ни Евгению, ни Гретчен не передала. Звонить ей по этому поводу было как-то неловко. Проходили дни, а пижама Евгения так и не появилась на горизонте. И тут все мы дали волю своей фантазии, высказывая самые разные предположения, что же Нэнси могла с ней сделать. Лучшим вариантом все признали предположение, в соответствии с которым одинокая и высоченная Нэнси так влюбилась в крупного Евгения, что, обнаружив пижаму, не нашла в себе сил расстаться с ней, сколотила рамку из досок, со стеклом, наподобие музейных витрин и повесила в ней пижаму в изголовье своей безграничной кровати как распятие.

Потихоньку эта история вышла за стены дома Гретчен, о ней узнали некоторые американские коллеги, многие из которых потом часто приезжали в Магадан. Мы традиционно обменивались подарками. Евгению с тех пор все американцы везли пижамы. Через какое-то время их у него скопилось столько, что впору было начинать торговлю ими.

Три джентльмена и один ковбой

Из Анкориджа всей делегацией мы полетели к Фэрбанкс, где находится штаб-квартира университета штата Аляска и, естественно, офис президента университета. Но летели мы к профессору Джерри Мохэтту, декану Колледжа сельской Аляски. Он тоже встречал нас в аэропорту целой группой преподавателей и студентов. Вскоре все загрузились со своими вещами в машины тех, у кого кто должен был жить, и поехали по своим домам. Джерри жил в выделенной ему части общежития, потому что их дом не так давно сгорел, и они строили новый. Но он нас повез все же к себе, так как через какое-то время у нас была уже назначена встреча с президентом университета О’ Даудом, а мы хотели успеть привести себя в порядок. Джерри и его жене Роби после пожара все несли что могли, поэтому у них оказались не только два утюга, но и две гладильные доски. Мы с Евгением быстро прошлись утюгами по нашим пиджакам и брюкам, погладили переднюю часть сорочек, быстро ополоснулись в душе, оделись, переобулись и были готовы отправиться к президенту. Джерри, увидев нас в костюмах, при галстуках, в сверкающих полуботинках, удивился: куда это мы так вынарядились. Сам он был в том, в чем встречал нас в аэропорту: мятый пиджак, какой-то свитер под ним, брюки, засунутые в высокие коричневые американские сапоги с наклепками. Он стал нас уверять, что здесь никто так не одевается, что мы будем смотреться странно, что надо все это снять и надеть джинсы, рубахи, кроссовки или что-нибудь в этом роде. Но мы сказали, что, может, здесь для официальных встреч так не одеваются, а у нас вот принято так, поэтому мы поедем к президенту только в официальной одежде. Он же может ехать так, как он считает нужным – он, несомненно, в любой одежде здорово выглядит. Джерри понял, что нас ему не переубедить, и мы поехали к президенту. Секретарь провела нас в его кабинет, и вскоре появился его хозяин – президент университета штата Аляска О’ Дауд. В отлично сидящем на нем темном костюме, в белой рубашке с хорошо повязанным галстуком красного цвета со светлыми полосками, в начищенных туфлях он мягким шагом стареющего человека подошел к нам, приветливо поздоровался с каждым и предложил нам сесть на диван, а сам сел в кресло напротив. Джерри сидел между Евгением и мною. Все вытянули ноги, и бахилы Джерри оказались в окружении трех пар черных туфель. Разница в «прикиде» была более чем заметной. Мне казалось, что я ощущаю испытываемый Джерри из-за его более чем неформальной одежды дискомфорт. Было очевидно, что встретились три джентльмена и один ковбой (у Джерри где-то в южных штатах была ферма). Но Америка тем хороша, что там не особенно обращают внимания на твой внешний вид. И все-таки было заметно, что Джерри немного не по себе из-за того, что в первый же день нашего общения мы его слегка переиграли.

Вернувшись к нему домой, мы переоделись в джинсы и рубашки и, расслабившись, потягивали перед ужином виски. Джерри же весь день проходил в своем свитере и во все тех же сапогах. Ему в них, видимо, было хорошо. Дома он шутил, дурачился, угощал нас и едой, и виски, и пивом, и интересными рассказами. Джерри был человеком с хорошим чувством юмора. Мы провели вместе прекрасный вечер. А вскоре стали добрыми друзьями на долгие годы.

Оставшиеся в Фэрбанксе дни мы жили у Су и Дона – преподавателей университета. Расставаясь с нами, Су подарила нам с Евгением по галстуку и по золотой булавке для галстука. Улучив время, когда Дон не мог ее слышать, она сказала: «Это вам за то, что вы всегда так хорошо выглядели. Американских мужчин одетыми так по-джентльменски я не видела уже давно». Из этих двух случаев мы сделали вывод – надо всегда оставаться самим собой.

Невольное представление для официантов

Когда мы с Евгением впервые попали в Штаты, ему было под пятьдесят, а я только полгода назад этот рубеж перевалил. Чувствовали мы себя хорошо, были в неплохой форме и, как все мужчины в России, иногда выпивали. Я любил сухое вино, коньяк, но мог выпить и водки, если знал, что она качественная. Евгений предпочитал только водку. Мужчины делятся на две большие группы – на тех, кого тянет к выпивке, и на тех, кто пьет только тогда, когда возникает повод или того требует ситуация. Я (да и Евгений тоже) принадлежу ко второму типу. К алкоголю меня никогда не тянуло и сегодня, к счастью, не тянет. Но во время многочисленных застолий я приучился выпивать нормальную дозу, не особенно пьянея (хотя случалось и перебирать).

В нашей семье часто вспоминают ситуацию, случившуюся в начале 70-х годов. Отец с мамой только что перебрались из Тульчина в Буск в запущенный, холодный дом. Я прилетел к ним из Москвы на пару дней; должен был приехать и Борис. Стоял промозглый февраль. Я купил водки про запас, чтобы было чем угостить Бориса, и рано утром (еще по темноте) отправился на автобусную станцию, чтобы встретить его. Мы, к счастью, не разминулись, и быстро пошли к дому родителей, потому что оба прилично продрогли. Отец был у себя в комнате, как всегда, закрытой изнутри на ключ: он служил свою ежедневную литургию. Мама быстро нажарила нам на керогазе яиц с колбасой, была у нее картошка сваренная уже, на столе появилась капуста – что еще надо для закуски? Мы откупорили бутылку популярной в те годы «Экстры», выпили по первой, дрожь все еще не проходила, так что мы перерывов между рюмками не делали, и бутылка вмиг опустела. Поскольку я никогда не соблюдаю непонятные для меня правила – например, «правило» не оставлять опорожненную бутылку на столе, а обязательно ставить ее на пол, то я, разумеется, лишь отодвинул пустую бутылку в сторону и потянулся за второй. Эту вторую мы с Борисом пили уже без спешки, согревшиеся, но еще не совсем наевшиеся. Мама что-то еще нам подносила, мы откинулись на спинки стульев и блаженствовали. Уже и дом нам казался не таким холодным и неухоженным, мы шутили, развлекали маму разными историями и анекдотами, за которыми опустела и вторая бутылка. Я и ее поставил рядышком с первой и при полном одобрении Бориса откупорил третью. Если первая нам срочно была нужна «для сугреву», а вторая как дополнение к радости от встречи, то третья пошла уже таким не совсем обязательным, но весьма желательным эпилогом приятного завтрака. Мы сидели, разговаривали, Борис курил, и тут мы услышали звук поворачиваемого в замке ключа. Отец вышел, сделал несколько шагов, взглянул на стол, увидел две пустые бутылки из-под водки и третью наполовину выпитую, наши разрумянившиеся лица и веселые глаза и произнес: «То мої сини!» (Это мои сыновья!). Но он тоже был рад видеть нас, а убедившись, что мы совсем не пьяные, присоединился к общему завтраку. Но фраза «То мої сини» так и осталась. И когда мы и теперь – несмотря на наши старые годы – позволяем себе с Борисом при редких встречах немного больше, чем надо бы, мы неизменно эти отцовские слова повторяем.

Евгений тоже мог выпить достаточно и при этом оставаться приятным собеседником, а для женщин еще и джентльменом.

И вот в это первый наш визит на Аляску нас повезли на встречу с некоторыми преподавателями университета в загородный ресторан. Снова стоял февраль, но на этот раз не украинский, а заполярный американский, в Фэрбанксе давали о себе знать северные морозы. Мы ехали втроем: Лэрри, Евгений и я. Машину вел Лэрри. Я попросил его включить печку. Машину эту Лэрри не знал, и вместо печки у него при каждой попытке включался вентилятор, который гнал в салон холодющий воздух. Поэтому в ресторан мы приехали основательно замерзшими. На столах перед каждым стояли крошечные рюмки, в которые наливали водку со льдом, так что самой этой водки в рюмке и не чувствовалось. А закуску подавали великолепную. Мы за предыдущие дни успели полюбить знаменитые американские стейки – на неохватном блюде приносят тебе исполинский кусок сочного мяса. Если его съесть – никакая доза алкоголя не страшна. Мы выпили с Евгением один наперсточек, потом другой и поняли, что так не пойдет: нет никакого удовольствия. Я подозвал официантку, обслуживавшую наш стол, и попросил ее заменить нам рюмки на большие и наливать водку без льда, но охлажденную. Молодая женщина тут же выполнила наше пожелание, и мы с Евгением сразу почувствовали себя лучше. Принесенные официанткой рюмки были побольше, но далеко не дотягивали до привычных нам российских. Поэтому мы каждый раз опрокидывали в себя полную чарку и с еще большим удовольствием принимались за огромные стейки. Евгений заказывал всегда чуть недожаренный, а я просил принести мне well-done.

Алексей Гарипов, Роман Чайковский и Лэрри Рокхилл. Магадан, 2 июля 2016 г.
ZHD_6416_01.jpg

Мы произносили тосты, разговаривали, шутили и каждый раз спокойно и со смаком вливали в себя очередную порцию хорошей шведской водки. Я сидел спиной к залу, а Евгений напротив меня. Вдруг он наклоняется ко мне через стол и говорит: «Посмотри назад». Я оглядываюсь и вижу, что наша официантка привела с собой двух своих коллег, чтобы они могли полюбоваться на двух русских, которые пьют водку из вместительных, по их понятиям, «емкостей», не сыплют в них лед и сидят трезвые, как огурчики. Для американцев во время первых общений с русскими после падения железного занавеса многое было внове. Такие возлияния в том числе. Когда ужин закончился, и настала пора разъезжаться, мы с Евгением решили отдельно попрощаться с нашей официанткой, чтобы она убедилась, что мы не пьяны. Мы поблагодарили ее за хорошее обслуживание, сделали ей по российской привычке несколько комплиментов и уверенной походкой направились к выходу. Официантка так и осталась стоять посреди зала.

После этого среди аляскинской профессуры и других наших друзей утвердилось мнение, что, да, Евгений и Роман выпивают, но они умеют пить и не пьянеть. Авторитет наш после этого заметно вырос. Некоторые из наших американских друзей начали пытаться подтягиваться к нашим дозам. К сожалению, без тренировки эти их попытки часто заканчивались плачевно. Поэтому их неизменным девизом во время застолий были произносимые с американским акцентом слова: «Мне чуть-чуть!».