Записки охотника

все, Жданов, выставка, Осипов, Гарипов, презентация, Андреев, Путешествие, Ваши уши, Усачев, Олейников, Алексеева, Пилипенко, Седов, Якубек, беседа, Выставка, Галдин, Охотник, юбилей, Ярмарка, Красная площадь, Либерман, Москва, Мягков, оленевод, подкаст, Владивосток, встреча, геологи, книга, Месягутов, обзор, фотография, Колыма, культура, Лебедев, Магадан, Мифтахутдинов, Отзыв, Парасоль, Редлих, Художник, Шенталинский, экспедиции, Азбука, Голота, Гулаг, журнал, календарь, краудфандинг, Моторова, музей, нарочито, Радио, Садовская, Санкт-Петербург, Спутник, Тенька, Цирценс, Авченко, Акция, Березский, Быстроновский, Володин, Вронские, Врублевская, Грибанова, Дальневосточный капитал, Джазоян, интервью, Итог, Лебедева, Лекция, Открытки, Путеводитель, Райзман, рецензия, Сахибгоряев, Сидоров, сказки, Солопов, стихи, Тенькинская трасса, фестиваль, фото, Чукотка, 42, Damien, Аляска, арбуз, Ахметов, Багно, Байдарова, Бангладеш, Бельгия, Владимир, Возрождение, волонтер, вуз, герб, Гетман, город, Гришин, Гроу, Гусейнов, Дьяков, живопись, Жилинский, Жиронкина, журналист, история, Кадцин, камень, Канада, каталог, Козин, Крест, Куваев, Кузьминых, Лагерь, Ленин, литература, мельница, Мурманск, Огородников, охотник, Пакет, Пилигрим, Питер, Полиметалл, Полуэктова, поход, почетный житель, Разное, Розенфельд, Рокхилл, Романов, Рытхэу, Свистунов, Сорокач, стул, творчество, Тимакова, Тихая, туризм, Ханькан, Христов, Церковь, Широков, Юбилей

Литературный обзор. Недавняя история. Сегодня и ежедневно

4 декабря 2019 | Анатолий Либерман

Павел Жданов, Исчезающее прошлое / А Disappearing Past. Магадан: Издательство «Охотник». Музей истории ГУЛАГа. Фонд памяти, 2019. 211 с. ISBN 978-5-906641-47-2.

01.jpg

В огромной части мира от Калифорнии до Дальнего Востока легко заметить равнодушие «обывателей», молодых и даже среднего возраста, к недавнему прошлому. Например, в Германии, по крайней мере, Западной, люди не только не помнят о нравах ГДР, но и не испытывают нужды о них помнить. А в России разве тосковали бы по счастливым временам, когда «был порядок» (вечная ностальгия по золотому веку!), если бы помнили, как этот порядок выглядел? Чингисхан (и иго), Иван Грозный (великий государь), Петр I (кумир на бронзовом коне); была эпоха, когда под знаменем Ленина, под водительством Сталина строили коммунизм – всех не перечислишь. А многих ли ныне волнует позавчерашний ГУЛАГ? Измочаленный советскими журналистами пепел Клааса давно уже не стучит почти ни в чье сердце.

Но ГУЛАГ был, и в том аду был свой ад, Колыма. Там руками заключенных, кроме всего прочего, добывали уран, золото и олово; строили мосты, дороги, дома и бараки. Так возник Магадан, столица почти независимой рабовладельческой империи, советский Освенцим. В тех краях по необходимости осели многие потомки людей, которым чудом удалось дожить до марта 1953 года и оттепели, хотя за полвека с лишним демография города и края сильно изменилась. Эти места заселили «простые советские люди», а ныне свободные россияне.

Что осталось от колымского ГУЛАГа, кроме отрывочных воспоминаний о загубленных жизнях? Остались следы того, что в книгах по археологии называется материальной культурой: кузов старой машины, развалины моста, уцелевшие кое-где лагерные вышки; части жилой зоны и лагерного барака (нары и стены расписаны заключенным художником – не Рублев, но так ведь и интерьер не тот); оловянная миска узника, куча сношенной обуви; американский перфораторный молоток, поставленный по ленд-лизу на рудники Дальстроя; фрагмент рельса узкоколейки с надписью сваркой: «КМЗ им. Сталина»; здание штрафного изолятора; детские качели для ребенка начальника и могилка никому не нужного дитяти, умершего сразу после рождения. И, конечно, первобытный пейзаж. Перед нами не опоэтизированная русской классикой равнодушная природа, не вдохновляющая картина с морем и горами в стиле Рокуэлла Кента, а убийственные сопки. По ним гнали «добытчиков»: шли сменявшие друг друга толпы голодных, полураздетых каторжников (не «политкаторжан»), которым редко отпускалось больше двух-трех лет (по счету-то их эффективный менеджер не принимал), а новым вредителям, террористам (троцкистам и прочим), предателям, буржуазным националистам, уклонистам и шпионам не было конца.

В нынешнем Магадане живет много прекрасно образованных, культурных людей. Есть там и университет, и школы, и театры. Есть и издательство «Охотник», о котором я с большой похвалой писал уже не раз. Моя связь с Магаданом (о чем я тоже рассказывал в «Мостах») возникла благодаря преподававшему там профессору Р. Р. Чайковскому, исследователю Рильке и Окуджавы и специалисту по теории перевода. Его недавняя смерть этой связи не прервала.

Издатель и редактор «Охотника» – П. Ю. Жданов. Среди прочего, он первоклассный фотограф, и книга, о которой идет речь, – это фотоальбом. По качеству исполнения он превосходит многие известные мне искусствоведческие книги. Картины того исчезающего прошлого, которые годами собирал Жданов, снабжены не просто подписями, как, например, на с. 41, хотя именно эта подпись характерна: «Л/п „Днепровский“. Лагерная вышка на периметре рабочей зоны». К иллюстрациям подобраны отрывки из газет тех лет и из книг, написанных бывшими заключенными. Этот жуткий литературный контрапункт незабываем.

Единственное «колымское» имя, пока еще всеми (всеми ли?) узнаваемое, – это Варлам Шаламов. Замечательного Георгия Демидова знают много хуже, а об остальных авторах не знают вовсе. Назову некоторых из них: Петер Демант «Зекамерон XX века», Борис Лесняк «Я к вам пришел», Георгий Вагнер «Из глубины взываю... (De Profundis)», Дмитрий Березский «Жизнь простого человека» – это, конечно, неполный список. Особо упомяну еще лишь книгу воспоминаний узников ГУЛАГа «Доднесь тяготеет» (она названа в биографической справке С. С. Виленского, бывшего узника Берлага).

Вот три биографии, отражающие безумие той мясорубки. Лев Маркович Эпштейн (1899–1937) был образцовым советским человеком. В Дальстрое (а это и есть кодовое наименование той рабовладельческой империи) он работал с 1931 года и дослужился до начальника планово-финансового сектора. В 1935 году его наградили орденом Красной Звезды. Разумеется, я ничего бы не знал о нем, но на с. 18 приведена выдержка из его статьи в журнале «Колыма» («Итоги пяти лет», 1936). На костях заключенных построили магистраль. Веселится и ликует весь народ: «В горной стране, в условиях вечной мерзлоты и бездонных болот, выстроена одна из красивейших в Союзе и, как утверждают приезжавшие сюда товарищи, лучшая по качеству на Дальнем Востоке дорога – ярчайший образец большевистского упорства, смелости и размаха. Дорога, о трудностях строительства которой поются песни. Дорога, которая является ключом к сокровищнице колымских богатств», – и т. д. в том же гимническом ключе. В декабре 1937 года он был арестован и почти тогда же погиб. Ни орден не спас его, ни дежурный пафос (скорее всего, кому-то он мешал или знал о финансах больше, чем положено).

А рядом Георгий Карлович Вагнер (1908–1995), автор книги «Из глубины взываю», доктор искусствоведения, крупный ученый, исследователь древнерусской архитектуры и средневекового русского искусства. В 1937 году он был арестован и послан на Колыму. Видимо, совсем ничего не удалось ему инкриминировать, раз получил он детский срок пять лет. В 1942 году его освободили, но запретили выезжать за пределы Колымы: как же, война, враг не дремлет. Все-таки в 1947 году он вернулся в Рязань (в тех краях он и родился), но в 1949 году был снова арестован и приговорен к пожизненной (!) ссылке в поселке Красноярского края. В 1954 году его реабилитировали, и через год он переехал в Москву. Как ему удалось попасть в Институт археологии, не сказано (без прописки на работу не брали, а без работы не прописывали). Упорство, смелость и размах большевиков налицо.

Георгий Георгиевич Демидов (1908–1987). Привожу абзац, посвященный ему целиком: «Родился в Петербурге. Физик-теоретик, ученик Ландау. В феврале 1938 года арестован в Харькове. 14 лет провел на Колыме. Отбывал срок на Балаганном и Бутугычаге. Повести и рассказы Демидова ставят его в ряд крупнейших русских писателей ХХ века. При жизни не издавался. Первое издание книги рассказов «Чудная планета» вышло в издательстве «Возвращение» в 2008 году к столетнему юбилею писателя.

Напомню, что по непостижимому для здравого ума веленью-хотенью вождя в тридцатые годы была разгромлена в стране теоретическая физика, в том числе харьковский институт Ландау. Самого Ландау вытащил из тюрьмы, как писали позднее, Капица, а М. Бронштейн, муж Л. К. Чуковской, и многие другие погибли. Тогда же Гитлер уничтожил немецкую физику, в которой главенствовали евреи (с его точки зрения, вполне разумная акция), но многим из них, в отличие от их советских коллег, удалось эмигрировать за океан и спастись. Гитлеровское безумие имело тот счастливый результат, что Германия до конца войны не успела произвести атомную бомбу, хотя Геббельс вечно хвастался сверхсекретным оружием. Сталинская акция положительных последствий не имела: атомные секреты пришлось выкрасть у американских специалистов, коммунизму, как правило, симпатизировавших.

В книге, кроме двух предисловий и большого автобиографического послесловия автора (Жданов как раз не сын и не внук заключенных), четыре главы: «Дороги и мосты», «За проволокой», «Промзона» и заключительная «И смерть, и жизнь». Великолепные цветные фотографии предваряют и сопровождают каждую страницу. Жданов искал материальные следы («останки») того кошмара и еще в октябре 2018 года смог сделать снимок окна лагерного барака. Но фотографии надо видеть, а воспоминания узников можно воспроизвести.

Приведу несколько почти наугад вырванных цитат. «Под зумфами мы разжигали костры. Голодные, промерзшие, все время жались к огню, и поэтому телогрейки и валенки были прожжены. Не выполнивших норму из рабочей зоны не выпускали, они оставались на морозе сутками» (Семен Виленский, с. 42). «Проработавшие здесь более двух лет считались уже ветеранами...» (Георгий Демидов, с. 47). «Физическое, мышечное истощение человека, в блокаду получившее название „алиментарная дистрофия“, было главным нашим несчастьем и основной причиной высокой смертности в лагере» (Борис Лесняк, с. 60).

«Знаете ли вы, что такое пайка хлеба, кровная пайка? Не знаете! А между тем нет понятия более емкого, чем понятие „кровной пайки“. Это не просто пятьсот или шестьсот граммов черного непропеченного хлеба. Кровная пайка – это всё! Это – жизнь, добываемая ежедневно ценой непрерывных страданий, ценой унижений, ценой непосильного, иссушающего тело и душу труда. Это – божество, к которому обращены все мысли и помыслы в долгие и мучительные часы бодрствования и в короткие часы мертвого, без сновидений сна. А еще это – блуждающий в непроглядной тьме огонек, бледный, неверный свет которого зовется надеждой» (Борис Лесняк, с. 73).

«Почти ежедневно кто-нибудь из совершающих восхождение [на крутую горку под названием „Оловянная“: реальное название рудника – „Бутугычаг“], а в иные дни и двое, и трое из них, на этот раз уже не могли ‘взять’ вожделенной вершины. Не достигнув ее, они падали, чтобы больше никогда уже не подняться. Не помогали не только мат и угрозы конвоиров, но даже их сапоги и приклады» (Георгий Демидов, с. 90). «Нет, я никак не могу сказать про своих солагерников, что „Человечность обитала в тюрьме рядом с нами“ (Оскар Уайльд). Может быть, это свойственно заключенным английских лагерей. Передо мной было совершенно иное» (Георгий Вагнер, с. 112). «De Profundis», подзаголовок книги Г. Вагнера, повторяет заглавие тюремных записок Уайльда.

«Этот прииск [«Мальдяк»] – большая братская могила. [Зачитывается список из 73 человек, приговоренных к расстрелу «за контрреволюционный саботаж, вредительство и невыполнение норм выработки».] Тогда я услышал фамилию Марголина, прославленного директора авиационного завода в Филях, арестованного в 1936 году, а накануне награжденного орденом Ленина» (Иван Алексахин, с. 120). «„Горняк“ убивал своим климатом [...]. „Горняк“ убивал тяжелейшей, изнуряющей душу и тело работой, вагонеткой и лопатой, кайлом и кувалдой. Ночи не хватало, чтобы отдохнули кости и мышцы. Кажется, только заснул – и слышатся удары о рельс и крики „Подъем!“ Убивал вечным недоеданием, когда кажется, что начинаешь есть себя, свои потроха, отощавшие мышцы. „Горняк“ убивал цингой и болезнями, разреженным воздухом... Наконец, „Горняк“ убивал побоями... Впрочем, на то и каторга, чтобы убивать» (Василий Лодейщиков, с. 144).

«После суда меня и других товарищей посадили по одиночным камерам на хлеб и воду. Камера – метр на полтора, с откидной доской для спанья. Карцер был построен специально без крыши, потолок из горбыля скреплен полосатым железом. На две такие одиночные камеры была одна кирпичная печь. Когда ее растопят (топили дровами), камера быстро нагревается, с потолка бежит талая вода – на потолке было до двх метров снега. В камере становится жарко, но дрова быстро прогорают, всё замерзает. Стены покрываются льдом, откидная доска примерзает к стене, на ней тоже лед. На другой день всё повторяется» (Алексей Кремнев, с. 154).

Кто-нибудь из классиков (Тургенев или Некрасов), наверно, воскликнул бы: «Содрогнись, читатель!» Содрогнись же, но сделай что-нибудь в память о тех, кто орудовал кайлом, кувалдой и ленд-лизовским молотком на Колыме. Попроси все известные тебе русские библиотеки на Западе купить эту книгу. Выдвини ее на литературные премии со всеми их шорт- и лонг-листами. Книга, между прочим, двуязычная: весь текст идет по-русски и по-английски, а по-английски худо-бедно читают везде. Расскажи знакомым, что была такая «Чудная планета», позор солнца и человеческой истории. Если мы забудем о ней (а уже почти забыли), на ней и окажемся снова. Содрогнись же, читатель.

Эпиграф из Шаламова: «...Но прошлое, лежащее у ног, / Просыпано сквозь пальцы, как песок, / И быль живая поросла быльем, / Беспамятством, забвеньем, небытьем...»