Записки охотника

все, выставка, презентация, Жданов, Осипов, Гарипов, Алексеева, Выставка, Галдин, Пилипенко, беседа, Красная площадь, Мягков, оленевод, Путешествие, юбилей, Ярмарка, Владивосток, встреча, геологи, книга, Охотник, Якубек, культура, Либерман, Магадан, обзор, Отзыв, Парасоль, Седов, Усачев, Художник, Азбука, Голота, журнал, календарь, Лебедев, Мифтахутдинов, Моторова, музей, нарочито, Олейников, Радио, Садовская, Спутник, фотография, Цирценс, Шенталинский, экспедиции, Березский, Быстроновский, Володин, Вронские, Врублевская, Гулаг, Дальневосточный капитал, интервью, Итог, Колыма, краудфандинг, Лебедева, Лекция, Москва, Открытки, Райзман, рецензия, Сахибгоряев, Сидоров, сказки, стихи, Тенькинская трасса, фестиваль, фото, 42, Damien, авиаперегон, Авченко, Аляска, арбуз, Байдарова, Бангладеш, Бельгия, Богданов, БРЭ, Владимир, Возрождение, волонтер, газета, герб, Гоголева, город, Донбасс, Дьяков, живопись, Жуланова, журналист, закулисье, золото, издательство, Индия, Кадцин, камень, Канада, каталог, Козин, Крест, Кузьминых, Лагерь, Латвия, Левданская, Мальты, Морской порт, Мурманск, несвобода, Олефир, Орегон, Пакет, Памятник, Переезд, Пилигрим, Питер, Полиметалл, Портленд, поход, почетный житель, Поэзия, Прусс, Разное, Редлих, Резник, Розенфельд, Рытхэу, Свистунов, СЖР, Сибирикс, Сорокач, стул, Суздальцев, США, творчество, Тенька, Тимакова, Тихая, туризм, Фентяжев, филателия, Ханькан, Церковь, Юбилей, Якутия, Яновский

15 лет спустя

13 ноября 2018 | Андрей Осипов

13 ноября – день рождения прекрасного магаданского поэта Алексея Гарипова. «Я родился в один день с Дальстроем, на сорок лет позже. Десять лет ходил я для вас строем, нас били по роже. Я пять лет на плацу тянул ногу, равненье – на зверя. В двадцать лет я уверовал в Бога, а в тридцать – не верю...», – его строчки. В 2003-м у него вышел первый сборник стихов «Все из ничего». Уже много позже были сборники «Несвобода небосвода» (2010), «Небо ноября» (2014) и «Я ушел» (2016). Спустя 15 лет с момента выхода его интервью о первой книге мы попросили Алексея ответить на те же вопросы.
  

2003

OSI_5713.JPG
2018

OSI_5714.jpg

– Для кого пишешь, кто твой читатель?

– Возможно, для тех, кто созвучен мне в контексте мироощущения, отношения к жизни. Не люблю ничего ненастоящего. Для меня поэзия – это некая форма молитвы, может быть, заклинания. Правда, игрой стихотворными жанрами, я имею в виду сонет, верлибр, акростих, когда-то тоже занимался. Но понял – все, что касается искусственности, это не мое. Не привилось и, значит, уже не приживется.

– Вряд ли я думаю о читателе, когда в голове стихийно возникает поток сознания, чем, собственно, по моему убеждению, являются истинные стихи. Хотя есть мнение, что те, кто говорит подобное, – лукавят, всегда надеясь, что их все-таки прочтут и оценят. Даже Кафка, завещавший своему другу и душеприказчику Максу Броду уничтожить все написанное, скорее всего, лукавил, в душе веря, что тот этого не сделает. Но надеюсь, что даже у меня есть свой читатель, ясное дело – немассовый. Думаю, что это высокоинтеллектуальный, умеющий ценить слово, по-настоящему болеющий за судьбу страны человек. 


На самом деле я не знаю, кто мой адресат. Может быть, бог? И кто тогда водит твоей рукой? Я всю жизнь был уверен в том, что пишешь не ты, а некая невидимая сила. А ты всего лишь инструмент, стило. Странно говорить это, когда исповедуешь атеизм. Такая вот дихотомия, если не шизофрения. Вообще все чаще убеждаю себя в мысли, что это нахрен никому не нужно. Поэтому в итоге пишешь сугубо для себя.

– Любили поэзию в семье?

– Да, моя мама – глубоко творческий человек, артистичная натура, хотя работала в Донецке «технарем» – инженером на заводе «Электромагнит». Нас в семье двое – сестра старше на шесть лет, она художник. Отец оставил нас, когда мы были еще маленькими, он живет в Челябинске. Дедушка мой – учитель истории, он даже древнеарабский язык изучал и дал хорошее образование матери. В общем, с родителями мне повезло, горжусь ими.

– Не без этого. Но надо сделать оговорку: у меня семья глухих, не только мать и отец, но и бабушка с дедушкой, старшая сестра матери (глухота по разным причинам в разных возрастах была приобретенной: мать и отец – после гриппа, тетка – после бомбежки, бабушка – после тифа; все мое детство в семье был дикий страх, что я оглохну, потому что каждую зиму при каждой болячке люто маялся ушами), поэтому я рос в специфическом обществе. Глухота по объяснимым причинам сильно ограничивала человека, во всяком случае, тогда, в общем развитии. Но мой дед, высокообразованный человек, педагог, «отличник народного образования», знавший несколько языков, дал приличное домашнее образование всем дочерям и моей сестре, которую он воспитывал как дочь. А она, в свою очередь, научила меня всем азам начальной школы чуть ли не в четыре года, сама ребенок, играючи предъявляла ко мне те требования, которые предъявляли им, школьникам (она старше меня на 6 лет). 

Я к чему все это? Читать – читали, но торжественных декламаций не было. В доме всегда были книги, в том числе поэзия. Правда, как я теперь понимаю, библиотеки в доме и в доме деда по нынешним меркам были все-таки скудные. Ассортимент авторов был на ту пору в рамках общедозволенного.

– Когда начал писать?

– Это случилось еще в школе, я бы сказал даже, от безделья. Вместо того чтобы нюхать клей или бражку пить по подвалам, этаким шестистопным ямбом начал описывать свою комнату. Не помню уже эти строчки, но примерно так: «Вот домотканый ковер на стене распластался могучий...» Резвился, одним словом, поскольку после переезда в Магадан у меня была глубокая депрессия, полгода безвылазно сидел дома.

Переехать из Донецка в Магадан – это было решение мамы, которая в какой-то момент вознамерилась кардинально изменить свою жизнь. Так и случилось. И из одной, абсолютно близкой среды, где был свой дом, свой сад, свой двор, меня в тринадцать лет окунули в совершенно, казалось бы, чуждую. Но Север стал мне близок, здесь я уже 19 лет.

– Лет в 13, приехав в Магадан в 1984-м из Донецка, скорее от безделья, пока не оброс знакомствами, приятелями. Я бы сказал, что в большей степени школьные друзья в свое время мотивировали меня продолжать писать, решив, что у меня получается.

– Когда стихи стали серьезным делом?

– Если бы мои школьные опусы остались незамеченными, я бы, наверное, это дело бросил. Потому что в ту пору чем только не занимался – самолетики какие-то клеил, лепил огромных размеров динозавров из пластилина, красил их, покрывал лаком... Но поскольку друзья оценили мои пробы пера, стал сочинять стихи дальше.

Мне повезло, что познакомился где-то в 16 лет со Станиславом Рыжовым, он тогда возглавлял литобъединение при «Магаданском комсомольце». Его оценки, квалифицированные советы мне, начинающему, были очень важны и помогли, за что я благодарен Станиславу Павловичу...

А потом я ушел в мореходку, учился на штурмана в Петропавловске-Камчатском. И когда друг прислал мне кипу газет с первым моим опубликованным стихотворением, это стало событием: курсанты носились с ними как с писаной торбой, кричали: «Вот он, талант, поэт!» Я, конечно, понимал, что это всего лишь дружеские «лавры», не более, предстоит еще многое узнать и понять, чтобы мои стихи можно было назвать поэзией.

После мореходки поступил на филологический факультет СМУ, тогда он был еще пединститутом. Два года проучился, бросил, хотя отговаривали преподаватели. Потом, правда, восстановился. Однокурсники мои были на 5-6 лет младше меня, причем на 80 девушек – один Леша. Но в то время я уже был молодым папашей, в 1995-м родился Сенька, и мне было не до девушек. Подрабатывал сторожем, кочегаром... И продолжал писать. Увлекся в то время «жуткой» прозой – Кафкой, Камю, Сартром, все эти экзистенциальные штучки, наверное, повлияли и на меня, и на строй стихов. Из поэтов первой любовью, а быть может, и последней были ранний Маяковский, Бродский, Высоцкий, Арсений Тарковский, Саша Черный...

– Наверное, с первых, тогда еще газетных, публикаций. Сегодня ведь как здорово: наколбасил стишок – тиснул в и-нете. И вот она, слава. Или бесславие. Это ведь мощнейший стимул, своего рода признание – ничего себе, опубликоваться в прессе! Ведь если б тогда этого не случилось, кто знает, ушел бы в живопись или скульптуру. Правда, никто не мешает совмещать эти процессы и сейчас, но лень. Мы прекрасно понимаем, что любое творчество – это форма сублимации. Кто-то лобзиком выпиливает, кто-то крестиком вышивает, кто-то лепит картины из рыбьих костей. Я – пишу. И я уверен, что если бы Квентин Тарантино или Ник Кейв не творили, они натурально были бы маньяками.

– Общее настроение стихов. Кто повлиял, вдохновил?

Достоевский – русский писатель номер один, наша национальная гордость, его знают во всем мире. Читал его запоем в мореходке. Многие произведения классика, несмотря на весь трагизм и кошмар, считаю оптимистичными, потому что они в защиту человека. Еще большую любовь к писателю, понимание его привила мой лучший учитель – Галина Альфредовна Склейнис, она руководила моей дипломной работой по роману «Бесы».

Когда Достоевскому было 17 лет, он написал: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».

У меня есть созвучные строки: «Вопросы остаются без ответа. Ответы выдаются без вопросов. В твою дыру шекспирова сонета провалится все жизненное просо...» Наверное, большинство из нас мечутся в контексте вопроса «зачем жить?» Я тоже хочу это понять для себя, причем давно, быть может, с самого рождения Никогда не испытывал и, думаю, уже не испытаю чувства самодостаточности. Никто в этой жизни ни от чего не застрахован, сегодня одно, а завтра может быть совсем другое, расслабляться не стоит.

– Да бог его знает. Общий фон и мое его видение. Меня упрекают в мрачности этого фона. Но я не могу, видя помойку, находить в ней прекрасное, – я вижу только помойку, из которой часто состоят архитектура и пейзаж страны. Поэтому мне ближе, скажем, «Сплин» и «Порнофильмы», чем весь нескончаемый розовосоплевый шум из каждого утюга про любовь и то, «как прекрасен этот мир». При этом я умею ценить прекрасное. Надеюсь, мне также присущ хороший юмор и здоровый цинизм, и я могу отличить юмор тонкий от унитазного.


Один «мэтр» сказал мне, когда зашла речь о каком-то официальном признании: «Ну, вы же знаете, к вашим стихам такое неоднозначное отношение...» Ну извините, такой уж уродился. Зато это восполняется тем фактом, что мне удивительно повезло с издателями. Светлана Склейнис в издательстве «Кордис» выпустила мою первую книжку; Павел Жданов в «Охотнике» – три. За это я им буду благодарен по гроб жизни. 


О влиянии. Критики в параллелях с моим творчеством говорят о влиянии Маяковского. Я и правда его очень люблю. Или, например, когда я прочитал подборку Бродского в «Юности» – чуть ли не первую, опубликованную в стране, я вообще ни черта не понял. А вслушался в его тексты через песни Клячкина и влюбился на всю жизнь.
Из толстовства и достоевщины я выбрал второе; Чехов мне ближе чем Тургенев, ну и так далее.


В нужном, как мне кажется, возрасте, поглотил весь «классический» набор: Ницше, Кафка, Сартр, Камю, Кржижановский, Ионеско, театр парадокса. И ведь действительно сегодня на наших глазах происходит настоящий театр абсурда. 


Многое пришло через песни: Высоцкий, Галич, Окуджава, Башлачев, Янка, Летов, Кормильцев (куда ж без него)... В общем, если начать перечислять всех авторов, книги не хватит. И вообще странно: когда говорят о поэзии, забывают авторов-исполнителей. А там ведь мощнейшие тексты бывают. 


И снова – про общий фон, только культурный, общее, так сказать, эстетическое восприятие: живопись, музыка, кино. Все это, конечно, влияет бесконечно. Перечислять авторов здесь тоже, кажется, бессмысленно.

– Что позволяет писать так напряженно и сочно?

Не думал об этом... Подчас бывает, когда пишу, не знаю, после какой строки поставлю точку. Это как психопись: не я, а кто-то... А я всего лишь ретранслятор.

Наверное, иногда и нужна какая-то встряска. Искренне переживаю тот факт, что вот уже четыре месяца, как не написал ни строчки. Но у меня как-то спонтанно начинается стихотворный «запой», не сплю ночами – и по 5-6 стихотворений...

– Да почем я знаю? Про натянутый нерв пусть другие говорят, если захотят. Меня однажды даже попрекнули в отсутствии лирики. Но лирику есть кому писать, например, моей любимой «величайшей» поэтессе-песеннице Ларисе Рубальской. Я без конца ее цитирую: «Напрасные слова – виньетка ложной сути».

– Откуда столько неологизмов?

– Как пример, в сборнике есть «хрусталет». Я и сам не ожидал его появления. Немного бренчал на гитаре, в компании друзей пел некоторые свои стихи. Одно из них заканчивается строчкой: «Хрусталем звезды рассыпалась ночь». И однажды моя будущая жена попросила: «Спой свой Хрусталет». Так и стал он тем, на чем стоит летать и срываться, срываться и летать.

– Они возникают сами по себе, в них интересно новое звучание и переосмысление обыденных форм. Плюс аллитерации, ассонансы и прочие звуковые штуки – порой удачны, порой – не очень. Плюс оксюмороны, алогизмы, которые приводят к нетривиальным находкам. Правда, то, что это находка, ты обнаруживаешь уже после, искренне удивляясь: «Неужели это я написал?»

– Твоя поэзия – лакмусовая бумажка времени?

– Сегодня, когда много свободы, меньше стало любви, доброты. Можно исполнить практически все свои желания – были бы деньги. Эта гонка приводит к тому, что, как писал Жуховицкий, некогда «остановиться, оглянуться, внезапно, вдруг, на вираже, на том случайном этаже, где нам приходится проснуться...». К слову, Леониду Жуховицкому безмерно благодарен.

Что касается востребованности книжки... Не мне судить, истинный я поэт или нет. Если кому-то близко то, о чем пишу, и его это задевает, значит, он разделяет мое настроение, состояние души. И, наверное, в какой-то момент уже не будет чувствовать себя одиноким. Когда тебя понимают, это – взаимно: любовь и доброта умножаются, по крайней мере, на два.

– Опять же не мне судить.



Алексей Гарипов. 2003 vs 2018 
Garipov_2003vs2018.jpg



Интервью в 2003 году взяла Елена Шарова. 
С днем рождения, Леша!