Записки охотника

все, выставка, презентация, Жданов, Осипов, Гарипов, Алексеева, Выставка, Галдин, Пилипенко, беседа, Красная площадь, Мягков, Путешествие, юбилей, Ярмарка, Владивосток, встреча, геологи, книга, оленевод, Охотник, Якубек, культура, Либерман, Магадан, обзор, Отзыв, Парасоль, Седов, Усачев, Художник, Азбука, Голота, журнал, календарь, Лебедев, Мифтахутдинов, Моторова, музей, нарочито, Олейников, Радио, Садовская, Спутник, фотография, Цирценс, экспедиции, Березский, Быстроновский, Володин, Вронские, Врублевская, Гулаг, Дальневосточный капитал, интервью, Итог, Колыма, краудфандинг, Лебедева, Лекция, Москва, Открытки, Райзман, рецензия, Сахибгоряев, Сидоров, сказки, стихи, Тенькинская трасса, фестиваль, фото, Шенталинский, 42, авиаперегон, Авченко, Аляска, арбуз, АСКИ, Байдарова, Бангладеш, Бельгия, Богданов, БСЭ, Валотти-Алебарди, Владимир, Возрождение, волонтер, газета, герб, Гоголева, город, Донбасс, Дьяков, журналист, закулисье, Знак, золото, издательство, Индия, история, Кадцин, камень, Канада, каталог, Крест, Кузьминых, Лагерь, Латвия, Левданская, мельница, Месягутов, Морской порт, несвобода, Олефир, Орегон, охотник, Пакет, Памятник, Переезд, Питер, Полиметалл, Портленд, поход, почетный житель, Поэзия, Прусс, Разное, Редлих, Рим, Розенфельд, Рытхэу, Свистунов, СЖР, Сибирикс, Сорокач, Степанов, стул, Суздальцев, США, творчество, Тенька, Тимакова, туризм, Урчан, Фентяжев, Ханькан, Церковь, Чукотка, Юбилей, Якутия

Раздвинуть жизненное пространство

16 апреля 2018 | Андрей Осипов

Виталий Шенталинский
OSI_1967.JPG

Издательство «Охотник» готовит фильм об Альберте Мифтахутдинове. В 2017 и начале 2018 года у людей, знавших его, – геологов, журналистов, литераторов – были взяты интервью, весь материал записан на видео. 28 декабря прошлого года в Москве арт-директор издательства «Охотник» Андрей Осипов встретился с писателем Виталием Шенталинским у него дома, чтобы записать его воспоминания. Поэт и прозаик, многолетний друг Альберта Мифтахутдинова, рассказал о замечательном человеке и писателе, воспевшем Крайний Север. Материал к печати подготовил магаданский поэт Алексей Гарипов. 


Раздвинуть жизненное пространство

Я очень рад, что в городе Магадане, с которым связано много лет моей жизни, где я жил и работал, где вышла первая моя книга, появилось издательство «Охотник», я бы сказал, с богатырским размахом, которое издает замечательные книги, красивые, умные. Желая этому издательству долголетия, уверен, что оно немало сделает для истории Магадана и Магаданской области, всего нашего Северо-Востока и своей деятельностью само станет частью этой истории. 

И, конечно, трехтомник моего друга Алика Мифтахутдинова – это прямое попадание, потому что и писатель он настоящий, и достоин нашей благодарной памяти. И еще важно то, что он как никто другой из нашей писательской братии был связующим звеном между нами, таким нашим лирическим началом. Имя Мифта было своеобразным паролем, Мифта! Мифта! – это нас объединяло. И я думаю, что никто, кроме него, на такую роль не мог претендовать, потому что он был человеком, которого все любили. Все любили...

Разные были писатели в то время, очень разные – целая плеяда, целое поколение северян-романтиков. В лучшем смысле слова шестидесятники, люди увлеченные, светлые, которые приехали на Колыму не под конвоем, а добровольно, сами того захотели. На Колыму и Чукотку – это тогда было общее пространство – Северо-Восток, Территория, по крылатому выражению Олега Куваева. Я, кстати, до сих пор жалею, что Чукотка больше не входит административно в Магаданскую область, для меня они – единое целое, вместе с островом Врангеля (в 1992 году Чукотский автономный округ вышел из состава Магаданской области и получил статус субъекта Российской Федерации. – А. О.). 

Это были годы оттепели, годы надежд на то, что наша страна освободится от идеологического давления власти и вздохнет свободней, что люди и духовно, и материально будут жить лучше. Волна молодой интеллигенции наполнила тогда Магаданский край, очень многие – из Ленинграда, из Москвы, великолепные специалисты, которые решили себя положить на это – раздвинуть границы жизненного пространства и для себя, и для других. И среди них оказалась группа талантливых писателей. Они все были моими друзьями, я их всех прекрасно помню. Тот же Олег Куваев, Юра Васильев, Толя Пчелкин, Миша Эдидович... Я бы мог многих перечислить, мы начинали тогда писать, издавали первые свои книги. 

И был Алик Мифтахутдинов – со своим голосом, со своей ролью, который внес в литературу свежий ветер «северов», ведь многие приехали «с материка», а он – с Чукотки, которая уже тогда была ему родным домом.

Он был самым лучшим другом во всей моей жизни. Не только был, но и остался. Поэтому для меня его трехтомник – праздник. Но это и грустно. Грустно, что я о нем рассказываю, а не он сидит на моем месте и рассказывает, положим, обо мне или о ком-то. Слишком рано вся эта группа писателей исчезла, ушла.



О куваевщине и мифтахутдиновщине

Но при всей общности нашей во времени и в пространстве, в поколении, была и колоссальная разность между личностями каждого из нас. Ну, положим, между Олегом Куваевым и Аликом Мифтахутдиновым. Кстати, с Олегом меня познакомил именно Алик, в Магадане, где мы все трое тогда жили. И он говорит однажды:

– Пойдем, я тебя познакомлю с Олегом Куваевым... Он тоже пишет…

«Он пишет» – так мы говорили. Но «писателями» себя не называли, боже упаси. И ходили друг к другу без церемоний. Комнатка в какой-то квартире большой, коммуналке. Встретил нас крепкий, широкоплечий человек в тельняшке и с трубкой. Я думаю: «Ну вот, еще один Джек Лондон». Олег нас пригласил за стол, выпили, стали о чем-то говорить. Уже тогда я поверил в него как в писателя – в нем было что-то, заставляющее уважать себя, чувствовались какие-то мощные корни и серьезные намерения, – что и подтвердилось в будущем.

Но они – Алик Мифтахутдинов и Олег Куваев – были как бы на двух разных полюсах северной прозы. Алик мне, например, говорил, что он хочет переступить суперменство куваевское, чей герой – это человек долга, такой суровый, играющий желваками, который идет через снега, переплывает реки, и всё ему нипочём … А что в душе у него? Мучит ли его что? Надо глубже копнуть человека. Нет, надо уходить от куваевщины.

А Олег (потом мы с ним встречались уже в Москве) говорил:
– Только не заразись мифтахутдиновщиной.

Я отвечаю:
– Мне это не грозит, потому что я в первую очередь пишу стихи.

А что такое мифтахутдиновщина, с точки зрения Куваева? Лиричность как раз, теплота, душевность, я бы сказал даже «задушевность», которую он называл – «любовь в спальном мешке».
– Только вот не надо любви в спальном мешке, – говорил Олег.

Но на самом-то деле они оба были хороши в этой полярности. Они как бы открывали два подхода к жизни человека на Севере. И мужество нужно было, суровость, и в то же время – тепло друг к другу. Они настоящие романтики. Причем романтика есть разная, в разном ключе понимается, иногда даже в ироническом: «Ну, это рома-а-антика...». Так вот, есть две романтики на самом деле. Об одной писал Александр Галич: 

Романтика, романтика дешевых колеров,
нехитрая грамматика небитых школяров.

А о второй говорил Андре Моруа: «На свете всегда будет существовать романтика для того, кто ее достоин». Это совсем другая романтика, за которую надо платить дорого, суровыми испытаниями, судьбой. Вот это романтика нашего поколения и нашего круга на Севере, в Магадане. Она будет всегда существовать для тех, кто ее достоин. Эта романтика – в книгах Алика Мифтахутдинова.


Нас свел Север

Были у нас с Аликом, кроме Магадана, и другие общие географические точки: он в школе учился в Североморске, где я потом служил на флоте, я детство провел в Татарии, а Мифта постоянно ездил в Бугульму навещать своих родителей. Но там не пересеклись наши судьбы. Нас свел Север.

Так получилось, что на Чукотку мы попали почти одновременно. Он осенью 1959 года, а я в январе 1960-го. Он приехал в Анадырь работать после Киевского университета в газету «Советская Чукотка», а я, после Ленинградского арктического училища, – на остров Врангеля зимовать на полярную станцию радистом. И уже, по-моему, году в 1960-м мы встретились. Встреча была случайной, в Эгвекиноте. Я поехал туда в командировку, и он тоже.

Этот человек, видимо, так меня задел чем-то, так зацепил своим обликом, речью, взглядом своих прекрасных глаз, что мне захотелось продлить отношения через любую провокацию. Но продлил отношения он, потому что сказал:
– Слушай, ты вот стихи пишешь, но живешь почему-то на острове Врангеля, так далеко, на отшибе, тебе и почитать их некому. Мы в Анадыре организуем Чукотское литературное объединение. Давай приезжай к нам!

Он организовал мой приезд в Анадырь, на семинар молодых писателей Чукотки. Там были начинающие поэты и прозаики, Толя Пчелкин, например, известный потом в Магадане человек. 

Алик тогда жил со своей первой женой, красавицей Майей. Он пригласил меня к себе, дула пурга, а нам лед надо было наколоть, лед, чтобы растопить для воды. Вот мы ночью и бегали колоть лед… Помню, он сказал:
– Если у меня родится дочь, я назову ее Амгуэмой.

Но родился сын, Олег. А дочь у него потом родилась, Наташа – это уже в новой семье, так случилось. Вторая жена, замечательная Валя, подарила ему дочь и сына Даниила.

Потом были встречи в Магадане, постоянные. Мы работали вместе на телевидении, он в киногруппе, а я редактором литературных передач. Это было ежедневное общение. Не все его фильмы, не все мои передачи допускали в эфир. Время было такое – цензуры и неусыпного контроля, жили под двойным колпаком – партийным и гэбэшным. Постоянно за нами следили, вызывали в КГБ знакомых и спрашивали: «А что он пишет? А почему он так себя ведет?» О такой большой и больной теме как сталинские репрессии, о колымских лагерях вообще запрещено было говорить в печати, а кто об этом писал, уже попадал под подозрение. Вы можете себе представить такую дикость: на Колыме нельзя писать о лагерях? 

Все это было, и, безусловно, как-то мучило и пугало и нам совсем не нравилось, хотя мы ничего антисоветского, по существу, и не писали. Но мы, несмотря ни на что, жили в полную силу. Было много чудесных встреч, много смешных историй. Существует целая энциклопедия «баек Мифты» так называемых. Он любил организовать жизнь очень художественно, театрально. С ним все время случались какие-то истории, в которые были втянуты и мы. Это была такая игра жизни, в силу полнокровия нашего.

Потом я переехал в Москву, и мы встречались уже там, постоянно, потому что он приезжал в командировки, в отпуск, часто останавливался у меня. На этих стульях он сидел, на этой кровати спал. Для меня достаточно закрыть глаза – и я слышу его голос. Продолжались встречи на Арбате у замечательной пары – писателя Виктора Николаевича Болдырева и скульптора Ксаны Ивановской, туда приходили Олег Куваев, Юра Васильев, наезжали другие северяне. На основе этих встреч написан известный рассказ Алика «Головы моих друзей».

Это были очень захватывающие встречи, и, конечно, мы не думали, что когда-нибудь будем посмертно вспоминать друг друга. Нас бы передернуло даже, что вот мы в какие-то мемуары пускаемся.


Фирменный рецепт

Вот в этой квартире, у меня, помню, мы с ним очень крепко заспорили по каким-то политическим делам. Я что-то начал горячиться, сердито выговаривать ему, и вдруг он встал, подошел, обнял, и уткнулся в плечо, замер. И, конечно, у меня тут же вся эта злость, всё пропало, осталась только нежность друг к другу. А это очень редкое вообще качество между мужчинами. Это очень большое достоинство. Вот такая огромная задушевность была у него. 

Я сразу вспомнил еще одну встречу, в Магадане, когда я возвращался с острова Врангеля после экспедиции к белым медведям. Трудная была экспедиция, нас не вывезли вовремя, у нас кончились продукты, топливо, мы спали в двойных спальных мешках в палатке, а палатка стояла в балке, и все равно мерзли. А кругом белые медведи, естественно, поскольку мы их изучали. Ну, в конце концов, прилетел вертолет, и вывез нас на Большую землю, и меня, и начальника экспедиции Станислава Беликова, который потом тоже стал другом Алика Мифтахутдинова. 

Мы добрались до Магадана, Алик ждал нас и сразу привел в помещение Союза писателей, в клубе «Строитель», который потом сгорел, говорят, к несчастью. Это тоже можно сказать, мемориальное место в Магадане. Мы со своими спальниками расположились там. А вечером пришли к Алику с Валей домой. Было хорошее заседание – «Клуб путешественников» и «Клуб веселых и находчивых» одновременно. Нам было о чем вспомнить, мы гомонили, поднимали тосты и заснули, наверное, уже под утро.

И мне снился сон, будто экспедиция к медведям продолжается. У нас была собака такая с собой, Барон, лайка. Сижу я, привалившись к торосу, солнышко припекает, закрыл глаза, чувствую – подошел Барон и лижет меня языком, дышит в лицо. Думаю: «Как хорошо, собака рядом, солнышко светит…» Открываю глаза – передо мной лицо Мифты. Оказывается, после того как мы залегли, он никак не мог уснуть. Сел рядом со мной (я лежал на полу), и что-то мне рассказывает, спящему, с увлечением. И вот – его такие нежные, ласковые глаза друга. Помню, меня просто захлестнуло…

Я могу бесчисленное количество разных историй привести про Алика, про Мифту, потому что, повторяю, у нас очень важен был в жизни, в совместном общении игровой, театральный элемент, когда, понимая, что все это значит, мы это еще как-то обыгрывали. Ну, например, он однажды жил у нас с Таней (Таня – это моя жена) в музыкальном училище на Якутской улице в Магадане. На втором этаже у нас была одна комнатка, но так получилось, что Алику в то время негде было жить в Магадане, и он определился у нас. Мы с ним сидели, разговаривали и что-то есть захотелось. Таня была в отъезде.

Он говорит:
– Хочешь, я тебя супом накормлю? Супешник хочешь?
– А где ты его возьмешь? Надо в магази-и-н идти.
Он говорит:
– Щас. Это мой рецепт.

Кухня у нас была коммунальная. Мы с ним пошли туда. Никого нет. Он взял чистую нашу кастрюлю и говорит:
– Держи дверь.

Я держал, а он отовсюду стал доставать всякую всячину: где-то горстку крупы, где-то одну картошечку, где-то лавровый листок – и все это бросал в кастрюлю, потом залил водой и поставил на огонь. Это, говорит, мой рецепт.

Слава богу, никто не вошел, хотя даже если бы и вошел, мы бы вместе посмеялись только. Супешник был на славу. 

Помню, как в Магадан приезжал известный канадский писатель Фарли Моуэт (Фарли Моуэт – известный канадский писатель, биолог. В СССР издавались его книги, в том числе «Люди оленьего края», «В стране снежных бурь», «Не кричи: "Волки!"». Был в Магадане в 1969 году. – А. О.). Он был обставлен бюрократами, наше партийное начальство, мы, честно говоря, не любили. Они очень строго следили, кто ему и что говорит, – иностранец, да еще и писатель. Как бы чего не вышло. Что он потом скажет о Магадане? Алик все-таки привел его в свое жилье. Это была маленькая комнатушка, вся забитая и книгами, и походным снаряжением для очередной экспедиции – рюкзаки, палатки, весла, бинокли, ракетницы, какие-то ящики… В общем, всего полно.

И когда Фарли Моуэт, известный канадский преуспевающий писатель, пришел к писателю советскому, он не понял, куда он попал. То, что для Алика было раем, – он получил наконец жилье! собственное! он мог уединиться и работать! – Моуэт никак это не оценил:
– Это что, кладовка? Склад, где ты готовишь свои экспедиции?

Ну, Алик не мог подвести советскую власть, он же не мог сказать, в каких условиях мы на самом деле живем. Он сказал:
– Да-да, конечно, конечно.
– Но у тебя где-то есть жилье? – допытывался Моуэт, – и дача, у тебя есть дача? Да? Да?
– Да! Да! – поддакивал Алик, улыбаясь так, что тот ему верил. И ввернул, поведя рукой:
– Мой дом – вся Чукотка! 

Такая была у Мифты история с Моуэтом.


Письмо из прошлого 


Вот несколько книг Алика, которые он мне в свое время дарил с надписями разными, поздравлениями: «Ура! С Новым годом!» или «Ждем в Магадане. И до встречи в Москве. Обнимаю», «На память о снегах Магадана», «Чукотским москвичам, московским чукчам Шенталинским напоминание о нашем крае, очень нежно. До встречи».

Или вот – 29 сентября 1969-го: «Дорогим моим друзья – Танюше и Виталию, и Ёжику, который помог мне написать “Шишкина”, с нежностью». Ёжик – это наш пятилетний сынишка Сережка. Тут такая история. Ёжик как-то сказал мне: «Знаешь, папа, если начнется война, давай на нее опоздаем…» Эта фраза восхитила Мифту, он тогда писал свой чудесный рассказ «Этот вредный мальчик Шишкин» и вставил туда Сережкино изречение. 

А эта книжка – тоже особенная, я ею очень дорожу. Алик любил и умел делать какие-то неожиданные подарки. Зная, что я пишу книгу об острове Врангеля, он вдруг однажды по приезде в Москву заявляется, загадочно улыбается и говорит:
– Я кое-что тебе привез.

И я вижу книжку, которая называется «Зимовка». Я знал о ее существовании. Эта книжка – редчайшая, сохранившаяся всего в нескольких экземплярах. 1934-й год. О зимовке на острове Врангеля одного замечательного полярника, Званцева. Этой книги даже в библиотеках не сыщешь. А он случайно наткнулся на нее на Арбате, у букиниста, и сразу купил. Но не сразу подарил. Вот он и пишет: «Виталию Шенталинскому отрываю с кровью. Но, наверное, дарить и надо только вещи, с которыми трудно расстаться. Обнимаю. С Новым годом! 1 января 1987 года». Это одна из самых драгоценных книг у меня в библиотеке.

Меня не было в Москве, когда Алик умер, я был далеко, в Англии, и узнал о его смерти только когда вернулся. Похоронить его не смог… Моя дочь Маша рассказала, что Алик позвонил, когда приехал в Москву, и она сказала ему, что я в Англии. Он помолчал и потом говорит: «Ну, пусть погуляет там за нас, как следует…» А вскоре позвонил его сын Олег и сообщил: «Папа умер…»

И еще неожиданный случай произошел уже после смерти Алика. Спустя довольно долгое время я встретился с одним бывшем магаданцем, теперь москвичом, Сережей Бурасовским. Познакомил нас когда-то Мифта. Серёжа замечательный фотохудожник, на его выставке мы и встретились. Пошли к нему отметить вернисаж. Вспомнили, конечно, Алика, поговорили о том, о сём и, уже прощаясь, он вдруг говорит:
– А ты знаешь, у меня лежит где-то письмо тебе от Мифты.
– Как?! Что ж ты молчал!?
– Ты знаешь, я только сейчас вспомнил. Я однажды уезжал из Магадана, и Алик мне передал письмо для тебя.
– Найди, дай срочно!

Он стал искать, говорит, в какой-то книжке лежало, в какой, не помнит. Так и не нашел. Я ушел в страшной досаде. Но, в конце концов, он позвонил: есть! И письмо было таким, как будто мы с Аликом вот-вот встретимся. Оно относилось к тому периоду, когда я ездил на остров Врангеля в экспедиции, к белым медведям, и все время уговаривал поехать его. Письмо как раз об этом: «Я все-таки собираюсь выбраться к медведям. Давай вместе? Вот было бы здорово!..» И все письмо посвящено экспедиции… Хоть сейчас поезжай! Нет только его самого… А ведь он, в конце концов, в такой экспедиции побывал, и написал по ее следам свою повесть «Время игры в эскимосский мяч».

Возвращаюсь к трехтомнику, изданному «Охотником». Я думаю, что то время не исчезнет, нет, оно вернет современному читателю через книги лучшее, что было в нашем поколении, и вместе с мужеством – драгоценную нежность, любовь к людям, которую Алик Мифтахутдинов пронес через всю свою жизнь.

P. S. Нашел в старых дневниках стихи, посвященные Мифте. Я написал их в 1968-м, после того как он издал свою первую книгу – «Расскажи про Одиссея» (1967). 


А. Мифтахутдинову

Вот друга моего переплели...
Признали, приручили, превзошли.
Поди теперь, ищи его в пыли.
Но он воскрес! Слова его взошли!

Слова его, пробив личину букв, –
Кровь не свернулась, боль не улеглась –
Вросли в чужую душу и судьбу.
Жизнь друга моего не прервалась!

Когда-нибудь мы встретимся опять
И будем как теперь – к плечу плечом –
На книжной полке где-нибудь стоять,
Чтоб рассказать о времени своем.


1968